Валерий Ободзинский. Цунами советской эстрады

Как-то ранней весной ехали в турне по Сибири. Паровоз, радостно пыхтя, двигался вглубь тайги, радушная проводница разносила белье и предлагала чай, а Ободзинский тоскливо смотрел в окно. Для Гольдберга это стало неким знаком надвигающейся опасности, потому что со скукой Валера боролся весьма авантюрно.

Внезапно его лицо стало сосредоточенно-увлечённым, Гольдберг прислушался. За приглушённым стуком колес из соседнего купе доносились обрывки разговора о приисках Ленской тайги. Несколько раз повторённое опасливым полушёпотом слово «золото» заставило глаза друга загореться жадным нетерпеливым блеском. Гольдберг сразу забил тревогу:

– Стой, Валер! Даже не думай!

Но тот уже стремительно покинул их купе, переместившись в соседнее. Оттуда донеслось его жизнерадостное:

– Привет, мужики! Не будете против компании артиста?

Как на иголках Гольдберг прислушивался к беседе. Постепенно радостные, шумные разговоры «за знакомство» перешли в осторожный шепоток. Валера смог втереться в доверие и теперь строил золотоискательские планы вместе со случайными попутчиками.

– А про Витим что думаете? Говорят в шиверах прям куски случалось находить? Даже не песок?

– Мало ли что говорят… – хмуро и недовольно буркнул кто-то, – не любит Витим чужаков. Столько народу там гибнет. Автомобили на крутых подъемах переворачиваются, а если по наледям витимским провалишься в сугроб, то намертво.

Чей-то голос вкрадчиво дополнил рассказ:

– Его кореш купил «Москвич» четыреста десятый, специально для этого…

Повисла пауза, которую прервало Валерино:

– И чего?

– А того. Даже из машины не выбрались, так провалились. Замёрзли. Только весной их нашли и откопали.

Шёпот становился тише и неразборчивее. Единственное, что различал Гольдберг, это нарастающий азарт в голосе Валеры. Друга нужно было вытаскивать. Но – как? Ободзинский тепло относился к Гольдбергу, хотя к мнению друга редко прислушивался, если оно не совпадало с его настроением. Что надо сделать, чтобы тот не вылез на следующей станции с этими пронырами, которые, судя по словечкам, совершили далеко не первую ходку? Неужели Валера не видит, с кем связался? Если и найдут золото, никто не даст с ним уйти. Тут или смерть, или тюрьма, а вовсе не богатая шальная жизнь, что внезапно примерещилась Ободзинскому.

Гольдберг вскочил и стал нервно вышагивать между спальными местами купе. Потом поднял сиденье и вытащил брезентовую сумку из-под десантного парашюта Д-5. В ней они брали в дорогу запасы спиртного и консервов. Открыл, достал бутылку портвейна, банку камчатского лосося, и решительно двинулся к соседям. Ничего лучшего, чем споить Валеру и заставить проспать выход попутчиком, в голову не пришло. Его приход заставил свернуть разговоры о приисках, но так как он в душу к Валере не лез, ни от чего не отговаривал, а лишь ободряюще кивал, то первоначальное недовольство Ободзинского за вмешательство сошло на нет. Тот поверил, что Гольдберг все понял, одобряет, и радостно разрешил подливать в свой стакан.

Далеко за полдень, проснувшись и увидев, что его попутчики давно сошли, Валера осознал коварство Гольдберга. Злился, негодовал. То обиженно молчал, то разражался обличительными тирадами. Однако затем впал в апатию и надолго замолчал. Лежал, отвернувшись к стенке, пока не приехали.

Пробиравший до костей холод немного взбодрил. Валера сидел в предусмотрительно купленной китайской пихоре: новомодной, с синей парусинкой и меховым воротом. Несмотря на пихору, он мёрз, однако старался не дрожать. Почему-то вид коллег, зябко ёжившихся в демисезонной одежде, заставлял испытывать чувство превосходства. После ухода Витюни в нем проснулся подросток, которому непременно нужно было сравнивать себя с другими и самоутверждаться. Будто уверенность в себе, бывшую частью натуры, подточил какой-то гадкий червячок. Снаружи выглядит как столетний дуб, а внутри трухлявый пень. И желая вернуть эту уверенность, Валера постоянно что-то доказывал то ли себе, то ли окружающим.

В автобусе оказалось ничуть не теплее. Деревянные сиденья и разбитая грунтовка не позволяли долго сидеть. Время от времени вставали, потом снова садились, снова вставали, поджимали под себя ноги, но никак не могли уберечь от боли пятые точки.

Неожиданно пихора себя оправдала – сидеть в ней было пусть и не как на перине, но вполне сносно. Валера с удовольствием смотрел в окно. Косые и желтые лучи солнца скакали по веткам сосен, снег искрился и слепил глаза, а впереди ждали горы и каменистые осыпи замерзшего Витима.

Попутчики, сосредоточенные на боли от прыжков автобуса по ямам и рытвинам, молчали, экономили силы. И Валере никто не мешал смотреть на бриллиантово сверкавшие верхушки заснеженных гор и мечтать. Близость Витима легко повернула его мысли снова на прииски и золото, досада на поступок Гольдберга не прошла, но померкла. И если сперва он мечтал о том, как заработает много денег на золоте, то теперь стал думать, что сделает со всеми этими деньгами. Мечта уехать из Одессы на корабле осуществилась, сейчас хотелось большего. Москвы, большой сцены, настоящих гастролей, а не маленького автобуса, мчащего по тайге.

Вечерело, Елена Пиковская стала разносить бутерброды с колбасой и горячий чай по автобусу. Порядком проголодавшийся Валера радостно набросился на сухомятку, подумав, что давно колбаса не казалась настолько вкусной. Быстро умяв оба бутерброда, он позвал певицу и скромно спросил добавки. Внезапно заметил, как дрожат ее руки, как плохо сгибаются пальцы, с трудом разворачивая газету, в которую завернуты бутерброды.

Дожевывая бутерброд и запивая его сладким остывшим чаем, он почувствовал себя хорошо, тепло и совестно. Сидя в нагретой пихоре, сильнее ощутил, как холодно Лене в её весеннем пальтишке. Та растирала руки и дышала в них. Только улыбка была тёплой:

– Оголодал что ли?

«Как барин перед прислугой» – подумалось Валере. Вспомнились сказки Марии Николаевны о добром барине, сбросившем с себя соболью шубу, чтоб укутать ребенка, и сидеть перед Леной стало не по себе. Он торопливо вскочил, стянул пихору, оставшись в одном свитере, и накинул Лене на плечи.

– Валера, а как же ты? – ужаснулась она. – Твой голос!

– И что теперь? Вы тоже поёте, – нарочито бодро сказал он, но уже чувствовал, как по телу пошла дрожь.

Певица от холода даже двигалась скованно и неловко, потому не смогла отказаться от пихоры:

– Ты хоть сядь между нами, – показала Лена место между собой и мужем, – прижмёмся друг к другу, как овечки, теплее станет. Он уже хотел согласиться, как вдруг автобус резко качнуло. Валеру бросило на сиденье, заставив вцепиться в перила.

– Ну и дорога! – тревожились ребята.

Вспомнились страшные байки о Витиме, что рассказывали золотоискатели. Теперь мысль провалиться в пустоты реки уже не казалась смешной и сомнительной. Начинало темнеть, водитель зажег в автобусе тусклую лампочку. Невыносимо похолодало.

– Слушай, а что он при открытой двери едет? – настороженно спросила Лена мужа.

Тот промолчал. Успокоить Пиковскую решил Валера:

– Не волнуйтесь, если что… помирать вместе будем и с музыкой.

Валера встал и, держась за спинки сидений, потому что по-прежнему немилосердно потряхивало, пошёл к водителю.

Раздался треск, и автобус, накренившись, остановился. Закричала Лена, возмущенно заворчали мужчины, а водитель велел высаживаться. Автобус мог провалиться глубже, что опасно. Спешно вынесли аппаратуру, вещи, и встали на морозе, глядя в ночь. До Бодайбо ещё несколько километров.

– Значит так, – громко скомандовал Рафик, – я беру коллектив и иду за подмогой в город. Кому-то придется охранять оборудование.

«Кем-то» оказались Ободзинский, Пиковский и водитель автобуса. Коллектив быстро растворился в ночи. Стало страшно. Но через пару минут Валера услышал, как затянули песню, больше похожую на стон или крик. Видимо, ребятам так было легче идти. Потом голоса стихли, и щекочущее ощущение потерянности навалилось вновь.

Водитель завёл мотор, свет от фар и из салона осветил небольшой участок. Пихору Валера оставил Лене и теперь чувствовал, что замерзает. Они спешно вытащили из автобуса несколько сидений, распаковали чемоданы и стали одевать на себя все вещи подряд, превращаясь в закутанных колобков, тесно жмущихся друг к другу.

Когда за ними придут? И придут ли? Что делать, пока никого нет?

В темноте разыгралось воображение. Валера вдруг представил золотоискателя, замёрзшего в своём москвиче-внедорожнике. Ощерившееся мертвое лицо взглянуло из темноты, намекая, что и Валера может умереть. Прежде он рисковал жизнью, чаще от бездумности или ради бравады. По-настоящему не веря в то, что с ним может случиться нечто плохое. Нет, только не с ним!

Сейчас впервые так явно почудилась смерть. Она может прийти к любому человеку и в любое время. Что-то сжалось от ужаса и заметалось внутри него, завопило о неготовности. А как же золото, которое он так и не нашел,слава, Москва? Поднялась со дна злость на несправедливость этого, ропот.

Однако холод и темнота, навалившись вместе, быстро смирили его. Мысли стали менять направление, мечты о славе показались не просто несбыточными, но пустыми. Подумалось о Домне. Когда говорил ей, что письма получать не сможет в гастролях, та просила: «Так сам пиши! Сядь вечерком, набросай хоть пару строчек!» Если выберется, обязательно всем напишет, подробно, обстоятельно. Купит подарков. Маме, отцу, Марии Николаевне, Домне. Да. Лучше думать о том, что он сделает, когда выберется. Однако и этой мысли не хватило надолго, чтобы взбодриться. Страх делал апатичным, беспомощным.

Голос Пиковского вытряхнул из этого состояния, напомнив, что Валера не один. Даже если умрут, то вместе.

– Многослойность в одежде мы сделали, – обстоятельно проговаривал тот очевидное, – семь одежек, да? Давайте в обувь что-нибудь положим?

Водитель сбегал в автобус, принес газет. Скомкав, их напихали в сапоги и под куртки. Валера достал бутылку, но Пиковский остановил:

– Слишком холодно. Будет казаться, что греешься, а на самом деле, тело станет отдавать тепло быстрее. Мы не знаем, сколько еще пробудем.

Ждать пришлось недолго. Вернее, им казалось, что провели на морозе всю ночь. Только часы говорили: прошло полтора часа. Сибиряки, знали, что такое смерть от холода, а потому помощь подоспела стремительно.

Гастролеров увозили в клуб, а водитель остался с бодайбинцами доставать автобус. Валера с Пиковским приобняли его, всунув в руки так и не открытую бутылку коньяка. И на прощание похлопали по спине:

– Ты береги себя, Алексей!

Странно, но незнакомый водитель, с которым почти и словом не перебросился, стал близким, словно брат. В голову полезли непривычные мысли: как-нибудь встретиться снова, вспомнить эту ночь, посмеяться. Спросить, о чем они думали в этой темноте и холоде. Поговорить. И все же бесшабашность и облегчение от скорого спасения быстро отогнали странные желания прочь. Словно и не было их.

Клуб, в который привезли, тоже оказался нетопленным и замерзшим. Но после пережитого Валера лишь усмехнулся. Холодный неуютный номер, полный застоявшихся запахов? Пффф! Подумаешь! Он снял «семь одежек», привел себя в порядок и почти насвистывая от радости отправился в единственное теплое место в клубе – в ресторан.

– Как же у вас хорошо! – широко улыбнулся официантке.

Та осмотрелась по сторонам в поисках того, что так впечатлило посетителя. Не найдя ничего примечательного, приняла заказ. Если б она проявила интерес, Валера рассказал бы, как прекрасны выцветшие бежевые занавески, каким мягким кажется стул, обитый дерматином с поролоновым сиденьем, после едущего по рытвинам автобуса, как горячит коньяк, растапливая комок льда где-то в животе. Как здорово и прекрасно жить! А до концерта еще целых два часа.

Думы о смысле, посетившие ночью у автобуса, ушли куда-то за край сознания. Последней нехотя уходила та, что твердила за эти два часа написать Домне письмо. Но так хорошо на душе бывает нечасто. Может последний раз живет? Надо использовать это время на всю катушку. Валера заказал еще коньяка, и даже эта приставучая мысль, наконец, ушла, оставив лишь негу и эйфорию. Он пережил смерть, он заслужил!

Всё испортил Гольдберг. Хороший он парень, но не умеет расслабиться. Нагнетает постоянно.

– Валерик! Ты чё тут делаешь! – пытался вырвать рюмку с коньяком гитарист. – Концерт через пять минут!

–Убей, а не дам, – кокетничал Валера, – все у меня нормально! Под контролем!

Он знал, Гольдберг слишком уважает его, будет уговаривать. Появилась злорадная мысль, что друг в пять минут со своими уговорами ну никак не уложится. Однако появился администратор Рафа. Миндальничать он не умел, а потому просто ударил Валеру по руке, и рюмка с коньяком со звоном улетела на пол.

– Твою мать! Быстро в зал, подонок! – схватив подмышки артиста, Рафа волоком потащил его к выходу. Валера вырвался и попытался идти сам.

– Да нормально все. Развели кипиш!

Нормально не было. Выйдя на сцену, с трудом держался на месте. Качало, словно на теплоходе.

– Я Цуна, – чувственно прошептал он, сверкая глазами.

Кажется, зрители поняли, что он пьян. Раздались возмущенные выкрики, свист. Подумаешь, пьян… Он неотразим по-прежнему! Стал еще лучше. Более настоящим, раскрепощенным. Сейчас споёт! И тогда все умрут от восторга, вот сейчас…

Валера запел, но даже сквозь пары алкоголя почувствовал, что песня идет без чувств, без жизни.

– Одна есть! – проговорил певец, прижавшись к холодной стене возле кулис.

– Как же ты мне надоел, – ругался Рафик, вытирая лицо и шею Валеры мокрым полотенцем.

– Всё. Хватит, – отодвинул рукой полотенце Валера, – я пошёл!

Он снова вышел на сцену. Полотенце помогло, перестало шатать. Однако следующая песня вышла такой же безжизненной, как предыдущая.

«Это конец», – подумал и удивился, что его это вовсе не беспокоит. Откуда-то из глубины сознания внутренний голос вопил, что это скандал, что все это стыдно. Только ощутить этого Цуна не мог.

В этой обречённости обнаружилась какая-то сладость. Стало жалко себя, захотелось, чтобы и другие его жалели. На третьем куплете перестал петь, забыл текст. Разве не драма для артиста? Он смотрел в зал, ожидая сочувствия, понимания, но зрители вновь засвистели. Тогда Валера попытался объяснить им, что чувствует.

–Да уберите вы его! – кричали из зала.

Гольдбергу с Рафой пришлось силой увести певца со сцены.

Следующим утром Валера проснулся рывком. Как только в голове промелькнуло воспоминание о вчерашнем, вскочил с кровати. Стало стыдно, захотелось совсем уйти. Уйти ото всех. Не слушать обличительных фраз, не видеть осуждения, не знать, что о тебе думают.

Надев маску хмурого безразличия все же набрался смелости встретиться с Рафиком лицом к лицу.

– Валер, не серчай на меня, – начал Рафа, – вы с этим автобусом такое пережили, немудрено, что напился. Надо было зрителям рассказать о вашей аварии. Сибиряки бы поняли.

Это нежданное, незаслуженное извинение, внимательно следящий за разговором Гольдберг, сочувствующие взгляды Пиковских что-то в нём задели.

«Никогда! Никогда больше себе такого не позволю!» – пришёл к нему не едко царапающий, а настоящий, болезненно опаляющий стыд. Ободзинский принял решение.

Глава VIII. Вот тебе и «Гварда ке луна»

1962

– Красавчик! – подмигнул Гольдберг вертящемуся перед зеркалом Ободзинскому. Он радовался, что тот пока сосредоточен на новом костюме. В последнее время настроение Валеры часто менялось, и заканчивались такие перепады срывом концерта. Рано утром Ободзинский проснулся в мрачном расположении духа и долго жаловался на Норильские морозы:

– Нет, ты видел! Даже оконный термометр не может сказать, сколько там! Где красная полоска? Нету. Где шкала ниже пятидесяти? Нету. Может, там не минус пятьдесят, а минус семьдесят, а мы и не узнаем!

– И что? Тебе на улице петь? Нет. Везде тепло, натоплено!

– Да так натоплено, что спать нельзя! Не продохнуть! И окно не откроешь… Я воздуха хочу! Свободы!

Гольдберг догадывался, что на самом деле угнетает Валеру. Из-за того, что контролировать себя тот больше не мог, музыканты условились запирать его. Сперва всё шло гладко. Ободзинский чувствовал вину: группа волнуется. Стыдно было срывать концерты. И он поддержал предложение:

– Ребята, охраняйте меня насмерть! Не верьте, когда говорю, что все хорошо! Там такое коварство просыпается… Уууу!

Однако потом стал жаловаться, злиться, обижаться. Иногда кричал, что Гольдберг тюремщик. В номерах гостиницы «Норильск» их поселили по два-три человека. И, как сосед по комнате, Гольдберг запирал чаще всех.

– Вот скажи, сатрап… – негодовал Валера, – я выкладываюсь на полную катушку? Работаю без перерыва?

Приходилось согласно кивать, лишь бы успокоить.

– А почему тогда не имею права на элементарную передышку?!

– Имеешь, имеешь! Всё будет… – хлопал он друга по плечу. – Только после концерта. Лады?

Сейчас Валера внешне казался благодушным. С удовольствием смотрел на только что купленный костюм. И Гольдберг поспешил поддержать позитивный настрой:

– Ну, хорош! Хорош, Цуна! Смело на передачу можно. А как запоёшь свою «Гварда ке луна», красноярский край умрёт у телевизоров!

Понял, что переборщил, когда глаза Ободзинского перестали улыбаться. Улыбались лишь губы, а взгляд стал нервно-азартным. Видно, Валера решил, что можно договориться по-хорошему, и невзначай спросил:

– Обмывать-то будем? Такое событие…

Гольдберг сделал вид, что все в порядке, хотя внутренне сжался, предвидя грядущие неприятности:

– Конечно, Валерик. О чем речь! Обмоем. А то будет смертельный номер с обратным аффектом! – попытался пошутить он. – Сразу после передачи и обмоем. Тебе что на обед принести?

– Мне? – сделал невинное лицо Валера. – Да я не знаю. Схожу, наверное, с тобой. На месте решу.

– Боже упаси! – подпрыгнул Гольдберг и спешно выскользнул в коридор. И только повернув снаружи ключ, выдохнул. Валера зло стучал в дверь, кричал, но гитарист не слушал. – Я скоро приду. Я быстро. Мигом!

В номер возвращался настороженно. Однако Валера сделал вид, что все в порядке. Только измятая кровать говорила, что друг метался по комнате, то садясь на неё, то вскакивая, не находя места от беспокойства. Из глаз смотрела тоска, Валера долго топтался перед окном, за которым стояла настоящая, хорошая зима. Солнечные лучи играли на снегу. Гольдберг понял, как тому хочется жизни и свежего воздуха. Как угнетает всеобщий заговор и запертая дверь.

– Валер, последний раз. Сегодня важная передача. От неё зависит твоё будущее, моё, филармонии. Только спой, как надо! А потом я с ребятами поговорю…

– Да ладно… я все понимаю. Не бойся, – кивнул Валера, но какая-то злорадная мстительность во взгляде заставила Гольдберга насторожиться. Решил не спускать с него глаз.

Когда, наконец, подошёл автобус, уже смеркалось. Они опаздывали. Стали суетливо собираться. Костюмы, инструменты… Валера предложил помощь и зашустрил, показывая обеспокоенность:

– Надо скорее на эфир. Давайте сперва перенесём аппаратуру!

Гольдбергу показалось, что озабоченность какая-то наигранная, из-за того, что Валера иногда загадочно улыбался, думая, что никто не видит. Он поделился опасениями с Рафиком, но тот отмахнулся, всучив коробку и отправив к автобусу. Когда Гольдберг вернулся, Ободзинского не было:

– Рафа, где Валера?!

Тот перепуганно заозирался:

– Где Ободзинский?! Валера где, я спрашиваю?!

– Может, он с вещами? – неуверенно отозвался кто-то.

Все сорвались и побежали на второй этаж к буфету. Когда влетели, Валера залпом допивал красное. Он выглядел крайне счастливым. Настал звёздный час, он всех проучил! Рафа бушевал, матерился, но никто его не слушал. Все обречённо смотрели на Ободзинского:

– Я взрослый человек! Я! Я все решаю! Сколько можно издеваться?! Запирать в номере?!

Никто не пытался напомнить, что он сам согласился, что эти его решения подводят группу. Артисты молча спустились вниз и поехали на передачу. Времени оставалось мало.

На беду за прямым эфиром передачи в своей квартире следил первый секретарь обкома партии. Он ворчливо выговаривал директору Красноярской филармонии:

– И что у вас за передача? Скука…

– Сейчас! Подождите… Скоро выйдет такой певец, – в тревоге следил за слишком долгим перерывом между номерами директор. – Не волнуйтесь, сейчас все будет.

К счастью, в студии все было готово. На тёмно-синей сцене поставили окно, в которое глядела луна. По сценарию Ободзинский должен был петь, глядя в это окно. Когда раздались первые аккорды, Гольдберг с ужасом посмотрел на щель, откуда должен был появиться Валера. Наконец тот вышел и начал петь. Пел он хорошо и проникновенно, и ребята с облегчением перевели дыхание. Однако беспощадный и жаркий свет софитов разморил артиста. В начале второго куплета он пошатнулся, но устоял. Даже сделал вид, что это намеренно качнулся в сторону луны. Софиты накалялись сильнее, на лбу появились капли пота, а взгляд Валеры остекленел. Ничего не видя перед собой, он выставил руки вперёд и упал, распластавшись на сцене.

– Да уж. Певец ваш подан! В самом неприглядном виде! – первый секретарь обкома вне себя от гнева, кричал на директора филармонии, не сдерживаясь. – Такой скандал устроили! В тайгу всех! В тайгу!

Такого расклада Валера не предвидел. Он хотел позлить ребят, рассчитывая, что самое страшное, что может случиться, это увольнение. И уволят-то его одного. Однако не ожидал, что всю группу отправят от Красноярской филармонии обслуживать лагеря заключённых. Вида Валера не подавал, но внутри был раздавлен. Какая Москва теперь? Какая слава? Бледное унылое небо давило тяжестью. Узкоколейный вагончик увозил в малолюдные места, где течёт речушка Бирюса.

Паровоз пробирался через известняковые скалы, казавшиеся плешивыми из-за редких, будто общипанных кустов. Одинокие, будто бы споткнувшиеся при попытке к бегству деревья, доживали жизнь, привалившись к земле. Валера сидел, гордо выпрямив спину, и делал вид, что с интересом смотрит в окно. Однако монотонная тайга за окном навевала тоску.

Стемнело, и паровоз остановился. Их вагон отцепили и оставили на безлюдье где-то между лагерями и поселениями. Предполагалось, что в этом вагончике они и будут жить, отапливая углём. Гостиниц в этих краях не водилось.

– Вот Ободзинский нам устроил! – не сдержал досады Рафа.

– Хорошо хоть помирать в этой глуши не бросили! – поддержал Миля.

Гольдберг, опасливо следивший за реакцией Валеры, попытался сгладить ситуацию:

– Могли ведь лишить работы и привет, а так… подумаешь. Месяц всего. Считайте, обычные гастроли. Просто по необычным местам.

Валера чувствовал себя прокаженным. Все говорили о нём в третьем лице, словно его не было рядом. И хотя чувствовал вину, обида перевешивала. Брать на себя ответственность не хотелось:

– А что плохого в том, чтобы выступать перед заключёнными? Новая публика, новые приключения.

Как только произнёс слово «приключения», до этого терпеливо молчавшие тоже начали гневно высказываться. Ободзинский зло фыркнул в сторону ребят и отошёл от вагона. Ему тут прекрасно!

Аромат угля, снега и ёлок. Звезды, глядящие с чёрного высокого неба. Маленький месяц, освещающий тишину и безлюдье. Артисты его не понимали, да и никогда не поймут. Он вдруг вспомнил шпану из детства. Вот они бы поняли! Может, и заключённые поймут. Почувствуют родство. Он даже захотел выступить перед ними. Поделиться обидами и страданьями с людьми, которые тоже обижены и страдали. Саможаление прервал Гольдберг, который незаметно подошел сзади и хлопнул по плечу:

– Ну, ты как?

Валера пожал плечами и махнул рукой. Не поймёт, даже если расскажешь.

Постепенно все привыкли к жизни в суровых условиях, на Валеру больше не косились и даже стали смеяться над его мыслями о приключенческом героизме.

– Мы эти… герои Джека Лондона, – шутил Рафа – мужики с сильной волей и привычкой к труду! Чур я Волк Ларсен!

– Ага. А наш вагон – шхуна «Призрак». И вся команда – твоя собственность? – отозвался Миля.