Валерий Ободзинский. Цунами советской эстрады

– Угу… – угрюмился Валера. – Особенно отец проникнется. Да и откуда у него деньги? Мама дразнит, что в карманах шутки, а в кошельке обаяние.

– Да ну… – засомневался Жорка Грачёв. – Наверняка заначка есть. Просто от мамки твоей шухерится.

После этих слов Валера сразу вспомнил о сбережениях Домны, которые та хранила под подушкой, завёрнутыми в газету и целлофановый пакет. А что если… Нет. Об этом даже думать не хотелось. Эх!.. Со школьными товарищами каши не сваришь. К взрослым вопросам не готовы, как и сам Валера. Нужно говорить с теми, кто жиганит.

Он надел малокозырочку для стильности и свойскости и отправился в херсонский дворик у старого морвокзала. В послеобеденное время там тёрлась шпана. Валера надеялся поболтать с кем-то. На подходе к Арбузной гавани его окликнули Борька Сесибо и Эдик Гном:

– Какие люди! – разулыбался Гном. – Как движется слава?

– Ни шатко, ни валко, ни на сторону…

– А чё так? – ткнул в бок Сесибо.

Валера вздохнул:

– Нужны триста рублей.

– Ты обратился к нужным людям, – подбодрил Эдик, – давно предлагал с нами работать.

– Ты же знаешь, я не… – начал Валера.

– А ты по специальности поработаешь. Не боись!

– Это как? – Валера насторожился. – Он знал, как и где работает Гном.

– Будешь петь. Ты ж хорошо поешь?

Сесибо хотел что-то сказать, но вдруг задумался и промолчал.

Через два дня Валеру загребли. Потерпевший не опознал обокравших, но уверял, что Валера в доле.

– И ты не знал, что пока поёшь, твои подельники чистят слушателям карманы? – строго допрашивал милиционер.

Валера густо покраснел. Он догадался, зачем Гном предложил петь на набережной, просто делал вид, что не понимает. Милиционер хмыкнул.

– Доказательств у меня нет. И… раз краснеть не разучился, значит, не пропащий. – Он закрыл папку и отложил в сторону. Валера недоумённо посмотрел. Обычно истории легко выдумывались, но сейчас ничего в голову не шло.

– Иди-иди, – без улыбки, но не зло отпустил участковый, – но… попадешься еще, приму меры.

Из отделения пошел к Сесибо.

– Я видел. Ты знал и промолчал.

Борька Сесибо взглянул прямо:

– Знал. Даже сказать хотел. А потом решил: такой опыт надо самому получить. Иначе не поймёшь.

– Ну, считай, что получил. Опыт.

Валера чувствовал, что Сесибо в чем-то прав, но обида разъедала. Уже развернулся, чтоб уйти, но Борька окликнул:

– Я фарцовкой занимался. Косыночки нейлоновые. Надоело. Могу остаток отдать за что взял. Что сверху – твоё.

– За неделю смогу трёшку сделать? – проглотил обиду Валера.

– Вряд ли, но пробуй.

К концу недели продалось чуть больше половины. Вожделенная пластинка уплывала. Олег на просьбу подождать ответил жёстко:

– Думал, тебе мой адрес дали серьёзные люди. Отнёсся, как к человеку с понятием.

– Я… – начал Валера.

– Или завтра приносишь три сотни, или больше не общаемся, – и презрительно бросил, – пацан…

Валеру жгло изнутри. Ему хотелось казаться взрослым, получить миньон, доказать всем, что может!.. Ноги сами принесли к Домне.

– Валерчик, – обрадовалась она. – Давай за стол! Я тюльки купила, биточков наделала.

Пока обедали, дедушка Сучков расспрашивал об учёбе. Обычно Валера отшучивался, но сегодня настроения не было. Домна расстревожилась:

– Валерчик, ну мне-то скажи… я ж тебе, как мамка.

– Да хорошо все. Устал просто.

– А ты приляг, деточка, приляг. – Она потащила к кровати с горкой из трёх подушек мал мала меньше, укрытых кружевной кисеёй. – Мы с дедушкой отойдем, а ты поспи.

Если б Валера знал, что Сучковы пошли в сберкассу, непременно отступился. Однако соблазн пересилил: один в комнате Домны, на кровати, где под подушкой лежат такие необходимые ему деньги.

Когда Сучковы вернулись, Валерчика не было. Домна по привычке пересчитала зарплату, отложила «на нужды» и потянулась за целлофановым пакетом. В груди остро кольнуло, и рука сама прижалась к сердцу. О деньгах душа не болела, что деньги? Ещё заработает. Тревога жалила другим: «Что стряслось у Валерчика? Зачем ему?» Сучкову ничего не сказала.

С Олегом Валера не говорил: молча протянул деньги, забрал миньон, нехотя буркнул «спасибо». А войдя домой, чуть не заплакал от злости: собственного патефона-то не было. Получается, он совершил что-то гадкое, и даже не может насладиться наградой. Снова оделся и побежал к Вильке. Если не послушает песню, то словно всё зря!

К счастью, Вилька оказался дома. Он не заметил мрачности Валеры, а радостно кинулся разглядывать конверт пластинки:

– Глянь, какие рубашечки стиляжные! – тыкал он в фото пальцем. – А ударник в шикарной панаме!

После того, как они три или четыре раза прослушали миньон, Валера успокоился. Все он сделал верно. И не украл вовсе! Одолжил… Он почти убедил себя: если б попросил, Домна и так дала денег. Только зудело, что не просил. Мог, но не просил.

Через два дня перестал об этом думать. После или вместо школы торговал нейлоновыми косынками, а потом бежал к Вильке слушать миньон и учиться джазовому вокалу. Заново перепевал знакомые песни, добавляя чувственность и эмоции. А когда услышал по радио визитную карточку Одессы: «У Черного моря», вдруг рассмеялся.

– Вилька! Я на верном пути!

– Да без базара!.. – мгновенно поддержал друг. – А почему?

– А ты слушай-слушай!.. Слышишь? Одесский еврей делает то же, что я. Джаз-приёмчики!

– А, правда! Не зря у Утёсова свой джаз-оркестр!

– Вот он! Путь к известности.

В вокальный кружок портклуба приняли легко. Хвалили. Спрашивали о музыкальном образовании. Когда узнали, что нигде не учился, восхищались, обращались на вы:

– Валерий, вы самородок. Настоящий самородок! – жал руку руководитель кружка. – Мы вам такой репертуар для выступлений подберём! Вот такой репертуар!

К портклубу поздравить пришли и школьные друзья, и уличные:

– Ну ты… молоток! – хлопал по плечу Гном. – Пойдем, проставишься.

В шалмане у Арбузного причала уже гудели. Многие не знали Валеру, но по краткому объяснению Сесибо поняли, тот платит за выпивку и развлекает:

– Спой «Тетя Сарра, не крутите задом»!..

– Спой «Как на Дерибассовской у бабушки-старушки шестеро налетчиков отобрали честь!»

– «Полицмейстера Геловани» пой! – требовали и тут же затягивали сами. – На Одесском майдане шум-переполо-о-ох…

Сесибо скоро подбирал на гитаре песню, а Валера подхватывал. Гном громче всех выкрикивал:

– Цу-на! Цу-на! Цу-на!

Валере нравилось внимание, но сомнение в душе поскрёбывало. Кричали бы также, не оплати он два круга пива? Когда Вилька и Жора засобирались домой, встал с ними.

– Поиздержался, братаны, пойду…

– Не пошёл твой коммерс с косынками? – поддел Гном. Не простил до конца, что Цуна отказался работать на набережной. – А я говорил… ерунда эти косыночки.

– Ну да, ну да, – не стал спорить Валера.

Попрощавшись, пошёл к Сучковым. Еле дождался, когда Домна уйдет на кухню, и бросился к кровати, достал заначку. Не успел.

– Валерчик, да что с тобой! – горестно всплеснула руками бабушка.

– А что? – озлился Валера. Ему казалось, раз не крадёт, а возвращает, то она не смеет осуждать. – Что?! Одолжил ненадолго, а ты сразу… как с вором!

– Да я… – не нашлась, что сказать Домна.

– Пойду. Спасибо за ужин. – Cкомкано попрощался он.

И, чувствовал, что сегодня к Домне пришёл ещё Валерчик, а уходил кто-то другой, взрослый и незнакомый. Цуна.

Глава IV. Первая слава

1957

Кто-то оставил форточку открытой, и голос молочника разбудил Валеру:

– Молоко, молоко! Свежий хлеб! Французские булочки!

Вслед за выкриками уличного торговца в комнату ворвалась взъерошенная мама, чтобы, опустив в окно корзинку на верёвочке, вытянуть обратно благоухающие булочки и бутылку молока. Повеяло свежестью июльского утра, и нежно-голубое небо призывно взглянуло в узкий прямоугольник растворённых рам. Валера зашлёпал по длинному коридору на кухню. Молодая еврейка Эля, соседка через стенку, пила молоко, прикусывая от половины батона. Полина Леонидовна, жившая в дальней комнате, рылась в овощном ящике. Папа сидел у стены и чистил картофель, а мама делала два дела одновременно: тёрла сыр и прихлёбывала чай. Так как стол плотно укрылся ровными рядками чищеной картошки, мама ставила чашку прямо на крышку кастрюли с кипящей вермишелью.

– Обожжёшься же! – заворчал Валера, подвинул к маме свободную табуретку и переставил туда чай. – Развели беспорядок. Чашку поставить некуда.

– Да не волнуйся, Валерчик. Я закончила почти.

Валеру сердила невнимательность отца к матери.

– Картошка, смотри, куда улетела, – снял со стенки над столом прилепившуюся шелуху. Потом заметил бутылку вина, торчавшую из авоськи. Достал и повертел в руках, читая этикетку. – Биле Мицне… Снова гуляете?

Мама, словно извинилась за погружение в вечное застолье:

– Отец с рынка принёс. Все гуляют сейчас.

Разговор прервала Полина Леонидовна, вынырнувшая из-за овощного ящика:

– А картошка, действительно, улетает! Тает на глазах…

Папа бросил быстрый острый взгляд на Валеру и нарочно поддел соседку:

– Точно! Я видел сегодня, как она бежала по коридору!

– Кто?! – вылупилась Полина Леонидовна, а потом поняла шутку и рассердилась. – Да ну вас, Владимир Иваныч. Вечно вы с глупостями.

Подозрительный взгляд соседки переместился на Элю. Та посчитала намёк оскорбительным:

– Да в глаза не видала вашу картошку! А сыну моему она и подавно не нужна!

Валера сделал вид, что его это не касается. Подавив улыбку, сочувственно покачал головой:

– В таком беспорядке не то, что картошку, голову потерять можно.

И, схватив ведро тёплой воды, кинулся в ванную. Он залил воду в ведро-лейку, приделанную к стене, и тщательно вымылся. Потом смочил волосы сахарной водой и долго сооружал стиляжный кок. Когда чуб подсох, намазал вазелином и залюбовался собой в мутное зеркало.

Вернувшись в комнату, достал из шкафа выглаженную накануне свободную рубашку и чёрные брюки-дудочки. Подвернул брючины, чтобы стали видны белые носки, и снова покрутился перед зеркалом. Солнечно улыбаясь будущим зрителям, пропел, как учила итальянка Скуфатти:

– Ма-мэ-ми!

Сегодня или никогда! В поисках поддержки посмотрел на плакат к песне Элвиса «Too much». На дорогую покупку раскрутил фарцовщик Олег: «С января хит номер один у них». И Валера повёлся. Слил на бумажный плакат «прогульные», как называл он свои заработки. Ведь накачивать пружины в матрасах, кочегарить и делать мебельные замочки приходилось часто в урочное время. Несмотря на то, что честные деньги давались трудно, Валера не жалел, что купил плакат с королём рок-н-ролла.

Каждое утро, уложив чёлку в дерзкий элвисовский кок, он подмигивал певцу. Однако король, одетый в ярко-оранжевый спортивный пиджак, лишь мечтательно смотрел в небо. Подражая этому взгляду, Валера научился отстраняться от того, что задевало. Невозмутимая улыбка и глаза вверх означали: «А меня не волнует, что вы думаете». Вспомнив об Элвисе, достал из-под кровати пиджак, завёрнутый в коричневую обёрточную бумагу. Надеть не успел, мама принесла в комнату завтрак. Валера плюхнулся на стул:

– Спасибо, мам!

Мама села напротив и с улыбкой смотрела, как он ест. Вермишель с творогом нравилась Валере с детства.

– Ты в школе-то хоть бываешь?

Валера нарочно медленно пережёвывал вермишель. А потом выпалил, словно сиганул с обрыва:

– Я уже работаю. Зачем мне школа?

Мама вскочила из-за стола, несколько раз вдохнула воздух и охнула:

– Валерчик, ты совсем сдурел? Да какая работа без образования!

– Почему без образования? – возмутился Валера. – Семь классов я закончил! Да и вечёрка есть… – уже неувереннее протянул он. В вечёрку идти не хотелось.

На мгновение мама задумалась, но быстро включила тяжёлую артиллерию:

– Отцу сказал?

Валера не хотел втягивать в это папу и отложил разговор:

– Когда я ем, я глух и нем!

Но мама слишком обиделась, чтобы промолчать:

– Да ты… ты… Ты плохо кончишь, Валерчик!.. – от огорчения голос стал тоньше и выше. – В кого ты такой?

– Какой такой? – хмуро огрызался Валера. – Твой сын и так учёный.

Женя впервые растерялась. Она слишком редко, к тому же всегда на бегу, видела Валерчика. Как не заметила, что повзрослел? Самоуверенность, решительность, напор! Вот как разговаривать с ним? Что делать? Опомнилась, когда сын украдкой стал пятиться к двери. Зорко оглядев Валерчика, заметила ушитые брюки от нового костюма и туго свернутый пиджак.

– А куда это ты в таком виде собрался?

И тут сын, с лёгкостью отбивший тему школьных прогулов, напрягся:

– Ма, ты чё! У меня серьёзный концерт! Делегаты приезжают!

Женя не отступила:

– А ну, покажи!

– Да пиджак, как пиджак, чего смотреть?

Валерчик упрямо двигался к выходу, и она выхватила свёрток из рук. Вздрогнула: у совсем нового, светло-серого пиджака вместо воротника остался жалкий огрызок!

– Что это такое?!

– С-с-стоечка… – забеспокоился Валерчик. – Самый писк…

– Писк?! – гнев захлестнул с головой. – На вечёрку перейдёшь?! Ах ты, паршивец!

Женя схватила полотенце, чтобы стегнуть сына. Однако Валера легко уклонился. Глаз не отвёл, смотрел твердо и бесстрашно, заставив ощутить беспомощность. Словно и не Валерчик, а незнакомый взрослый парень, живущий такой же незнакомой взрослой жизнью.

И тут поняла, где видела этот куцый воротник! Чувства захлестнули. Она подскочила к любимому плакату сына и мстительно рванула со стены. Хотела просто сорвать и бросить на пол, но плакат громко разорвался пополам. Стало вдруг жалко до слёз и плакат, и пиджак. Она развернулась, чтобы принять упрёки и ответить, что он ведь тоже испортил дорогую вещь! Однако Валера не стал упрекать, а просто ушёл. Откуда-то из коридора холодно и безжалостно донеслось:

– Вечером останусь у Домны.

Валера злился. И вовсе не из-за плаката с Элвисом. Просто все шло наперекосяк. Это ведь день триумфа! То, ради чего устроился в портклуб, терпел скучный репертуар вокального кружка, исполнял на «бис» бесконечную классику. И вот звёздный час – шестой всемирный фестиваль молодежи и студентов: он – Валера Ободзинский – выступит в портклубе для иностранных делегатов! Как раз сегодня, чтобы не испортить сюрприз, хотел пригласить на концерт родителей. И такая неудача с мамой! Может, удастся перехватить отца?

– Пап? – заглянул он на кухню.

Отец дочистил картошку и, пересыпая речь шутками, развлекал соседок. Старшина милиции театрально заламывал руки и дрожащим голосом пел:

– Мне сегодня так больно, слезы взор мой туманят…

– Пап, а выйди на минутку…

Пока Валера с гордостью рассказывал отцу о концерте, тот молчал. Резкий переход от весёлого шутовства, что выдавал Владимир Иванович на кухне, и недавняя ссора с матерью вдруг отняли уверенность:

– Ты же придешь, пап?

Отец не улыбнулся. Не обнял за плечи. Не сказал: «Конечно, Валерчик! Я так горжусь тобой!» Вместо этого прозвучало:

– Это ты воруешь картошку у соседки?

Стало досадно, и защипало в глазах. Важный день разваливался на глазах из-за какого-то пиджака и картошки. Почему родители не понимают? Почему приходится оправдываться?

– Ты сам постоянно шутишь, – набычился он, – и мы с Нелькой пошутили!

– Пошутили? – вдруг рассердился отец. – Пятнадцать лет – возраст мужчины. Нельзя оправдывать низость шуткой, нужно нести ответственность!

– А знаешь… – Валеру понесло. – Не хочешь – не приходи! Что я тебя уговариваю…

Отец кривовато улыбнулся – так, что приподнялся лишь левый уголок губ, и вернулся на кухню. Дверь тихо закрылась.

Валера выскочил на улицу. Ветер бродил по городу, распространяя дыхание моря и лета, а солнце сонно отражалось в каплях росы на перистых листьях акаций и каштанов. Дворники уже намахались мётлами, и на улицы осторожно выползли собаки, скромно заглядывая в урны в поисках завтрака. Одесситы стучали каблуками по разбитым тротуарам, звенели заполненные трамваи, открывались форточки и все разговоры, споры, шутки сливались в один многоголосый гул. Так же, как у самого синего моря шипел и пенился прибой, бурлил, кипел и здравствовал любимый Валерой южный город.

Он шагал по улице Петра Великого, которую по-прежнему все называли Дворянской, слушал какофонию скрипки, трубы и контрабаса, доносившуюся из репетиториев музыкального училища, и понемногу оттаивал. Обида тонула и растворялась в таком родном одесском шуме. Валера запрыгнул на хвост проходящего трамвая и так доехал до Подбельского, где ждал Вилька:

– Уже куча народу переломалась, соскакивая с трамвая на бегу!

Валера беспечно махнул рукой:

– А вот мне ничего не будет. Как с гуся вода.

Мальчишки прошли мимо фонтана, построенного на обломках Спасо-Преображенского собора, и зашагали к Дерибасовской.

– Мандражируешь? – заметил Вилька натянутое настроение друга.

– Нормально, – замял разговор Валера. Выступать было не впервой, но объяснять, почему он не ликует от того, что сегодня станет настоящим артистом, не хотелось. Мысли снова вернулись к ссоре с родителями.

– Интересно, как они выглядят, да? Во что одеты? – ворвался в размышления голос Вильки.

– Кто? – недоумённо посмотрел на друга Валера.

– Ну, враги. Вчера ж с ними и разговаривать нельзя было! Это сегодня – дружба и братство.

– А завтра туристы повалят толпой, – хмуро поддакнул Валера. – Вон уже моряков иностранных понаехало. На днях девчонок со швейного к ним возили. Морякам танцевать хочется, а не с кем. Ну и оделись девчонки, кто во что горазд. Без слез не взглянешь, но при этом каждая!.. каждая в газовой косыночке.

– Да ладно тебе… Не завидуй! – весело возразил Вилька – Нам повезло! В Одессе живем! Другим такая жизнь не снилась. Ты свитер у моряка выменял, я пластинку Рей Чарльза купил. В каком городе сыщешь Рей Чарльза? Или плакатик твой?

– Ну да… ну да, – ёрничал Валера. – А теперь, как иностранцы приехали, ещё круче заживём. Заходишь в магазин, а там тебе какие хочешь рубахи, штаны, жвачки, пластинки. Вон, как китобои жить будем!

И Валера толкнул Вильку в бок, показывая на ресторан «Волна». Даже с улицы видны были расписные потолки, по-царски шикарные люстры и крепкие простоватые мужики, одетые, как биндюжники, но вкушающие водочку из хрустальных рюмок.

Вилька сарказм принял за чистую монету:

– Вот! Точно! А ты говорил Советский союз! А помнишь, как ты для них пел? – загорелся он воспоминаниями. – Зал битком! На полу, на подоконниках сидят, дышать нечем! Принимали на стон, как знаменитого гастролёра.

Валере запомнилось иначе: шумная, слегка подвыпившая толпа с радостной угрозой требующая петь про героев.

За разговорами подошли к Ласточкиному спуску. Над лестницей с обеих сторон раскинулись деревья с увесистыми кронами. Возле арочного выступа портового клуба их ждали. Шумная компания: Мила из драмкружка с незнакомой девчонкой, талантливый гитарист Шурик Гоцман, выступающий в одном номере с Валерой, трубач Маратик и светловолосый паренек лет тринадцати.

– Цуна! – раздался сиплый голос Шурика. – Давай к нам!

Шурик Гоцман давно окончил школу, работал на заводе, а свободное время проводил в портклубе. С Валерой сошёлся на почве любви к иностранным пластинкам.

– Готов, Карузо? Покорим сегодня европейских дам?

Шурик любил развлекать девчонок, когда бродил по переулкам с гитарой, или устраивал концерты в скверах. При этом шутил, что никогда не женится. Ведь придётся жениться на большей половине человечества.

– Кваску надо… для настроения, – подмигнул Валера Миле с подругой.

Шурик окинул хозяйским взглядом компанию и выделил слабое звено:

– Юное дарование, сгоняй за кваском, – обратился Шурик к светловолосому парнишке, отваливая мелочь из кармана. Валере почему-то понравилось, что паренёк дедовщину не принял, а выдвинул встречное предложение:

– Может, вместе пойдём в порт? Там и попьем, да и делегаты скоро появятся.

– Да, пойдём! Протиснуться поближе ещё нужно! – оживились девчонки.

Недобро зыркнув на юное дарование, посмевшее возразить, Шурик снисходительно улыбнулся девушкам:

– Публика требует, – и вопросительно взглянул на Валеру. Со всеми Шура Гоцман держался расковано, даже панибратски, зачастую скатываясь в покровительственный тон. Только не с Валерой. Им он искренне восхищался. Уважал. Общее увлечение музыкой тоже сближало.

– Ладно, – широко улыбнулся Валера, – только давайте познакомимся.

Он заметил заинтересованные взгляды, которые бросала украдкой подруга Милы. Не то, чтобы он, как Шурик, млел от любого знака женского внимания, но льстило нравиться кому-то просто так. Не потому, что поёт.

– Валерий Ободзинский, – захотелось звучать солидно и взросло, но природная лёгкость взяла верх, и к серьёзному тону прибавились обаятельная улыбка и шутливый полупоклон.

– Константин, – неожиданно представился белобрысый парнишка с таким же полупоклоном. Все понимали, с кем знакомился Валера, и весёлая бойкость юного дарования заставила компанию рассмеяться. Когда хохот немного утих, девушка, что пришла с Милой, смущённо повернулась к Валере и сказала:

– Марина. Я из Калининграда.

Валера подмигнул ей, и ребята двинулись к морю.

Сегодня оно отливало изумрудом, бережно поднося корабли с делегатами к пристани. Благоухали расставленные в огромных вазонах цветы. С открытых веранд доносились шутки и хохот. Возбуждение передавалось от одного к другому, превращаясь в возгласы нетерпения и комментарии происходящего. Молодёжь в карнавальных костюмах и масках, с шарами и плакатами теснилась у причала.

Маратик гордо поднял указательный палец вверх:

– Одесситы первыми увидят делегатов!

– Ну… через пару дней посадим на поезд и, как говорится, ауфидерзейн! – не так восторженно отозвался Шурик. – Основной праздник пройдёт в столице.

Девчонки в разговоре почти не участвовали. Мила нервно пританцовывала, стискивая руки перед грудью:

– Представляете! Мы их сейчас увидим!

– Точно! Смотрите! – поддержал Костя.

Первый корабль причаливал к берегу, и стало можно различить людей на палубе, размахивающих руками.

– Девчонки наши совсем голову потеряли, – в шутливом тоне Шурика проскользнула нотка досады, – то ли ещё будет, когда молодчики на берег сойдут. Может, в гостиницу за ними побежите?

– Так нам и скажут, куда их повезут. Вон уже автобусы стоят. – Мила огорчилась всерьёз, словно и впрямь хотела бежать за делегатами в гостиницу.

Валера украдкой бросил взгляд на Марину. Та смотрела на причал с улыбкой, но без лишнего любопытства. Словно почувствовав его, обернулась, но тут же отвела глаза. Валера ощутил тепло в груди. Несмотря на пристальное рассматривание иностранцев, волнуется Марина не о них.

Он с отстранённой улыбкой задумался о конце железного занавеса. Открывается дорога на запад. Сможет ли он удивить людей, которые и так сыты музыкой, культурой и книгами? Казалось, что пьянящее чувство свободы разлилось в самом воздухе Одесского причала. Из сомнений выдернул Шурик, ревниво пытавшийся вернуть внимание Милы:

– А мы с Цуной вечером играем для наших гостей.

– Да ну… – не впечатлилась Мила, – для индейцев? Это не то.

Интерес к беседе она потеряла, когда поняла, что никто не собирается помогать ей проникнуть в гостиницу делегатов.

– Не только! – кипятился Шурик. – Еще итальянцы подтянутся!

– Вон, видите плакат у институток, – рассудил Вилька, – у них написано, кого встречают.

Становилось тесно. Моряки и рабочие, курсанты и студенты, фотографы и фарцовщики, проститутки и любопытные зеваки – все шумно приветствовали гостей.