Библиотека Робинзона

– Отношения между властью и обществом: техноанархизм или цифровое рабство?

– Структура инфополя будущего: гиперкастомизация и техносолипсизм или общее инфополе с общей же реальностью?

– Отношения между людьми: технологический супериндивидуализм или групповизация на новой технооснове, возвращение главенства группы над личностью?

– Как обеспечить доверие в сверхцифровом обществе: через тотальную прозрачность/открытость или через всеобщую анонимность и приватность?

– Цифровизация как главный хайвей технологического развития: вперед к «полной оцифровке» или назад к предыдущей стадии прогресса для выбора альтернативного пути вперед?

– Способ существования человека в мире будущего: по-прежнему физический или преимущественно/тотально виртуальный (жизнь в метавселенных)?

– Судьба киборгов: ускоренная модификация человека или человеческий пуризм, тотальный отказ от трансгуманистических идей?

– Направление и рамки технического прогресса: техноцентризм (я бы даже сказал, технокапитализм) или антропоцентризм, то есть контроль над техническим развитием с целью обеспечения благополучия человечества, а не сверхбогатства кучки техномиллиардеров?

– Отношения между государством и бизнесом: технологические корпорации станут квазисуверенными или государство их национализирует?

– Судьба ИИ: развитие под контролем общества/государства или появление «сильного/общего ИИ» с равными человеку или даже сверхчеловеческими возможностями?

– Экономический строй будущего: сверхполяризация / кастовое общество на супертехнологичной базе или всеобщее равенство / технологический коммунизм?

– Доступ к технологиям: равенство и «безлимит» или «любой каприз за ваши (большие) деньги»?

– Мировое государство: глобальная синхронизация, унификация и централизация или фрагментация, регионализация и локализация человечества?

– Отношения между развитыми и (не)развивающимися государствами в мире будущего: киберколониализм или технологическая суверенность?

Почему задуматься о нашем дальнейшем пути важно именно сейчас? Потому что, пишет футуролог, «по сравнению с нашими предками у нас сегодняшних гораздо меньше времени на адаптацию… контекст будет постепенно становиться все более турбулентным, и поколение людей, родившихся в полностью физическом мире, сегодня проживающее в мире цифровом, уже завтра окажется в совершенно новой среде обитания». Скептики, укоряющие науку в отсутствии крупных прорывных инноваций, игнорируюттот очевидный факт, что мы уже «живем в мире сбывшихся пророчеств и фантазий», просто не замечаем этого. И это только начало! «Следующие десятилетия могут драматически развернуть ход эволюции человека, среды его обитания, экономических и социальных институтов, приведя нас в глобальную утопию или в мировой апокалипсис». По какому пути пойдем – зависит в гораздо большей степени от человека, чем от природы.

Юсуфов убежден, что «вероятность вымирания человечества от антропогенных последствий в сотни раз выше, чем от природных». Тем больше наша общая ответственность и тем актуальнее призыв всерьез заняться своим будущим, не оставляя его на волю технических и социальных факторов, которые якобы находятся вне нашей власти! Еще один аргумент в пользу сценирования будущего – вполне эгоистический: «Каждому из нас нужно понимать последствия этой сложносочиненной навигации хотя бы потому, что эти последствия не только отзовутся эхом где-то через столетия в будущем, а реализуются на горизонте наших с вами жизней».

Реальное будущее, признает автор, «вероятнее всего, будет содержать элементы разных сценариев», то есть все будет не так, как написано. Но сам метод анализа альтернативных путей развития, описываемых утрированно и экстремально, эффективен. Чтобы понять потенциал идеи, иногда надо довести ее до абсурда – этим и занимается сценарист-прогностик. Получается весело и страшно…

И все-таки закончим на оптимистичной ноте. Автор предлагает нам набор инструментов для подготовки к будущему, которыми каждый волен воспользоваться в собственных интересах – или проигнорировать их. Но лучше бы воспользоваться, ведь «изменения будут продолжаться, меньше их не станет, и понимание их причин, природы и следствий – необходимое умение любого современного человека, желающего иметь чуть больше контроля над своим будущим».

Экономика

Леонид Гринин, Андрей Коротаев, Сергей ЦирельЦиклы развития современной Мир-Системы

М.: ЛИБРОКОМ,2011

Явление цикличности в человеческой истории давно привлекает внимание ученых. В аграрном обществе цикличность была связана с социально-демографическими ограничениями, описанными Томасом Мальтусом, и политической динамикой поколений элиты, впервые изученной Ибн Халдуном. В наше время опережающий рост численности элиты по сравнению с простонародьем лег в основу теории Джека Голдстоуна о причинах революций. Известны также политические циклы централизации – децентрализации в ранних государствах и циклы поколений, порождаемые какими-то важными событиями, которые формируют общий социальный опыт большого числа людей. В индустриальную эпоху на первый план выдвинулись экономические циклы, связанные с процессами расширения и движения капитала и технологическим прогрессом. Несмотря на продвигаемые неолиберальной пропагандой идеи о бескризисном развитии, «конце истории» и проч., реальная динамика рыночной экономики вот уже третье столетие носит выражение циклический характер. Жизнь меняется от подъема к спаду, кризису, депрессии, а затем – к оживлению и новому подъему. И сломать эту цикличность никому не удается! Максимум возможного – немного ее смягчить, сжать или, наоборот, растянуть во времени. Важно, что циклам подчиняется не только экономика: они сильно влияют на политические, социальные и культурные процессы в различных странах и мире в целом.

Последний крупный кризис – Великая рецессия 2008–2009 гг. – всколыхнул весь мир. А сколько их еще впереди? Природу таких циклов изучают в своей книге «Циклы развития современной Мир-Системы» наши соотечественники Леонид Гринин, Андрей Коротаев и Сергей Цирель. Наиболее известны среднесрочные циклы деловой активности, они же – бизнес-циклы, или циклы Жюгляра, обычно повторяющиеся через 7—11 лет. Такие циклы состоят из четырех фаз: оживление (запуск процесса экономического роста) – подъем (ускорение роста, процветание, а дальше – бум!) – рецессия (эйфория сменяется паникой, обвалом и крахом) – депрессия (застой, спад прекращается, но подъема еще нет). Меньше известно о так называемых длинных волнах, или циклах Кондратьева, охватывающих периоды от 40 до 60 лет. Каждая К-волна включает две фазы: повышательную и понижательную, примерно по 20–30 лет продолжительностью. Сам Кондратьев связывал эти волны с динамикой капитальных инвестиций, которые имеют огромный масштаб и требуют длительного времени на получение полной отдачи. Его последователи перенесли фокус на технологические инновации и связывают каждую К-волну со становлением нового технико-экономического уклада (сначала век пара, затем век нефти, сегодня – век информации). Кондратьевские циклы прослежены историками на глубину около 200 лет. Анализ именно этих циклов, по мнению авторов, позволяет не только понять долгосрочную динамику развития нашей Мир-Системы (под ней понимается взаимосвязанная совокупность человеческих обществ, охватывающая практически всю планету), но и прогнозировать будущее.

Как же связаны более простые и понятные нам среднесрочные циклы и менее различимые долгосрочные, ведь в одну К-волну укладываются от четырех до шести циклов Жюгляра? Известно, что на нисходящих фазах К-волн периоды экономической депрессии «оказываются более затяжными, а подъемы – более вялыми. На восходящей стадии ситуация меняется», подъемы усиливаются и удлиняются, а кризисы становятся короче и не такими болезненными. Почему это происходит? Кризис на понижательной волне требует от общества более глубоких и радикальных изменений – не только технико-экономических, но и социально-правовых, политических, идейно-культурных. Должны трансформироваться и мир-системные связи. Только такие глубокие изменения позволяют в конце концов запустить новый виток экономического подъема. Переход к новой системе отношений открывает экономике возможность для интенсивного развития, и оно идет сравнительно мягко. Потребность в дальнейшем реформировании социального устройства в этой связи слабеет. Начинают копиться противоречия и структурные пороки системы. Это дает о себе знать в виде более бурно протекающих рецессии и депрессий, менее выраженных фаз оживления и подъема. Повышательная волна сменяется понижательной. Наиболее тяжелыми становятся именно кризисы, знаменующие такую смену фаз (например, кризисы 1929,1973, 2008–2009 гг.).

Большую роль в цикличности играют инновации, причем не только технико-экономические, но и социальные. На восходящей фазе они активно внедряются и масштабируются, дают все более полную общественную отдачу. На нисходящей фазе политики, законодатели, ученые выдвигают новые революционные идеи, проводят эксперименты, двигаются вперед методом проб и ошибок. Именно в периоды трудностей возникают кластеры реформ и изменений. Чем тяжелее кризис в конкретном обществе, тем интенсивнее поиск нового пути. Будучи найден, он постепенно распространяется на всю Мир-Систему подобно волнам технологических изменений, то есть со значительным временным лагом. Постепенно это формирует новую ситуацию в Мир-Системе, вовлечение практически всей планеты в которую является характерной особенностью современных циклов. Яркий пример трансформирующих изменений – вызванные Великой депрессией социальные реформы в Европе и Америке 1930-х годов. Они обеспечили миру динамичное развитие на длительный период, вплоть до 1970-х. Мир-системный масштаб «позволяет усиливать на длительное время положительные обратные связи и задерживать проявление отрицательных обратных связей». Сегодня «сфера действия цикла стала глобальной, возможности регулирования с помощью государственных мер оказались неэффективными, а межгосударственного регулирования финансовых процессов практически не существует».

Если в Британии – стране-пионере индустриализации – первая К-волна стартовала в 1780-х годах, то для Мир-Системы говорить о К-волнах можно только начиная с конца XIX века. Глобальное экономическое развитие происходит анархически, что на фазе бума «ведет к неуправляемому взлету цен на ряд товаров и активов, создает огромное напряжение в экономике и способствует наступлению внезапного и сильного краха». На восходящих фазах цикла многие страны Полупериферии (к ним обычно относят и Россию) активно модернизируются благодаря заимствованию уже вполне хорошо отработанных «предпоследних» технологий у стран мирового Центра. Те же переходят на следующий технологический уровень, сохраняя лидерство в Мир-Системе. Прогресс Полупериферии относительный, ведь главные бенефиты получает сам интенсивно модернизирующийся Центр. Смена повышательной волны на понижательную коррелирует с изменениями в расстановке сил: могут появляться параллельные центры, Центр может ослабеть или радикально поменяться. Активизируются новые силы, формируются новые балансы и коалиции. Ресурсы из Центра перетекают к Периферии, которая становится более богатой и боевитой. Это способствует усилению конфликтности и росту числа войн в мире. Сменить США в роли Центра Мир-Системы пока затруднительно, констатируют авторы, ввиду того, что страна сконцентрировала в своих руках и финансовое, и технологическое, и военное лидерство. Ни одна держава пока не в силах тягаться с Америкой по всему фронту, однако цикл не остановить, а значит, «следует ожидать реконфигурации Мир-Системы в целом», то есть изменения правил взаимодействия держав в мировом масштабе.

Бранко МилановичКапитализм и ничего больше. Будущее системы, которая правит миром

М.: Издательство Института Гайдара, 2022

Современный сербско-американский экономист Бранко Миланович рассуждает о будущем мира, исходя из тезиса об окончательной победе капитализма на всей территории Земного шара, за исключением труднодоступных и малозначимых анклавов. За триумфом учения, как показывает история, обычно следует его внутреннее разделение на конкурирующие версии. Так произошло и с капитализмом, разделившимся на две главные модели. Первую – либерально-меритократическую – представляет традиционный Запад, вторую – ее Миланович называет «политическим капитализмом», – исповедует Восток, и прежде всего Китай. Если либеральный капитализм, защищая доминирование Запада, рекламирует себя как родину прав человека, власти закона, демократии и проч., то «политический» капитализм характеризуется быстрым экономическим прогрессом и не предъявляет идеологических претензий и требований к элитам. Эти две модели вступили в прямую конкуренцию, и ее исход определит будущее мира. Упадок Запада и подъем Востока на фоне информационно-коммуникационной революции ведет к выравниванию сил, что делает столкновение двух моделей особенно яростным.

Либерально-меритократический капитализм (ЛМК), как и его соперник, сформировался не так давно, в 1980-е годы, и сильно отличается от классического капитализма XIX века и послевоенного «социал-демократического» капитализма. Всех их объединяют высокая концентрация капитала и богатство небольшой части членов общества, контролирующей основную часть капитала. Особенности же ЛМК – растущее социальное неравенство, перераспределение национального дохода от труда к капиталу и формирование класса «меритократов». Последние, в отличие от классических капиталистов, получают значительные доходы не только от капитала, но и от труда (являясь представителями высокооплачиваемых профессий типа топ-менеджеров, инвестбанкиров, врачей и др.). Члены этого класса заключают браки друг с другом, а дети наследуют состояние и положение родителей. Они исповедуют «социальный сепаратизм», создавая частные системы медицинского страхования, образования и пенсий.

Таким образом, меритократия, вопреки своим обещаниям, не усиливает, а подрывает социальную мобильность, уничтожает средний класс и постепенно возвращает общество к двухполюсной структуре (богатые и бедные) XIX века. И хотя в периоды крупных технологических прорывов (а мы переживаем именно такой период) к высшему классу присоединяются наиболее талантливые и активные выходцы из низших классов, в целом прилагаются огромные усилия к превращению господствующего класса в устойчивый и закрытый. Через влияние на систему образования (дорогое и высококачественное частное образование на фоне низкокачественного государственного) от высокооплачиваемых позиций отсекаются дети среднего и низшего класса. Финансируя политиков, меритократия добивается установления все более низких налогов на высокие доходы, на наследство, на прибыль корпораций, все меньшего госрегулирования, все больших налоговых вычетов и т. д. На практике большинство стран ЛМК уже превратились (как США) или находятся на пути к превращению из демократий в олигархии.

«Политический капитализм» китайского типа обязан своим рождением коммунистическому движению. Именно оно смогло решить историческую задачу модернизации колониальных и полуколониальных стран Востока – преодолеть феодализм, восстановить независимость, построить собственную модель капитализма. В этом смысле Миланович называет Ленина самым эффективным агентом капитализма в мировой истории. Благодаря комдвижению процесс перехода к капитализму в странах «третьего мира» проходил под жестким влиянием авторитарного (часто однопартийного) государства. В результате возникла система, основанная на трех китах: 1) высококвалифицированной бюрократии, обеспечивающей высокий экономический рост, на котором и основывается легитимность режима; 2) избирательном применении закона – формально он действует, но для «своих» легко находится возможность его обойти, а для «чужих», напротив, использовать со всей строгостью; 3) автономии государства от власти капитала, позволяющей жестко контролировать частный сектор и проводить независимую внешнюю политику.

Политический капитализм раздирается двумя внутренними противоречиями: 1) между потребностью в высококвалифицированной бюрократической элите и тем фактом, что она должна действовать в условиях фактического беззакония, 2) между обязательной для такой системы коррупцией, способствующей росту неравенства, и необходимостью сдерживать неравенство ради сохранения легитимности системы. Приходится балансировать, чтобы поддерживать экономический рост и в то же время сохранять ключевые позиции во власти и в бизнесе у политико-предпринимательских кланов, образующих господствующий класс. Чем же закончится схватка двух моделей? «Политический капитализм» автор считает весьма устойчивым и малоспособным к изменению. Более вероятна интенсивная эволюция «либерального капитализма», которая может пойти в двух направлениях. Усиление меритократической элиты ведет к концентрации в ее руках одновременно и экономической, и политической власти. Это означает движение Запада в сторону конвергенции с «политическим капитализмом» Востока. Риторика прав человека, демократии, власти закона может уйти в прошлое по мере разочарования масс в политике.

На смену им придет жестко контролируемая несменяемыми меритократами система, основывающая свою легитимность прежде всего на экономическом росте и процветании. Такое движение опирается на интересы доминирующих элит Запада и представляется наиболее вероятным. Альтернативой может стать перерождение либерального капитализма в народный или эгалитарный, где привилегии капитала будут урезаны, а замкнутость и наследуемость высшего класса – предотвращены. Чтобы этого добиться, следует расширить налоговые преимущества для среднего класса, увеличить финансирование и повысить качество государственного образования, урегулировать глобальные миграционные потоки и перевести политические партии на исключительно государственное финансирование. Но кто в нынешней ситуации смог бы добиться таких революционных сдвигов? Ответа на этот вопрос у Милановича нет. Следовательно, нас ждет сближение и, возможно, слияние двух моделей глобального капитализма в одну, главной чертой которой будет объединение и укоренение правящих элит.

Константин ФрумкинПосле капитализма. Будущее западной цивилизации

М.: Алгоритм, 2014

Философ, культуролог, литературовед и журналист, наш современник Константин Фрумкин – лидер малоизвестной, как все у нас в этой области и в это время, Ассоциации футурологов. В своей книге 2014 г. он размышляет о магистральном пути развития человечества. Его тезис: Земле «предстоит сформировать единственное государственное и одновременно надгосударственное образование»! Таким образом, глобализации суждено продолжаться, и даже «антиглобалисты» на самом деле не выступают против нее, а только «требуют, чтобы глобализация осуществлялась под знаком решения социальных и экологических проблем человечества». Отсюда вывод, что пользу человечеству могут принести только те проекты и действия, которые помогают созданию Мирового государства. Например, войны, ведущиеся США, преследуют цель не присоединить территорию или захватить ресурсы, а открыть новые страны «для свободного перетока глобального капитала».

Получается, что США «своими войнами трудится для будущего объединенного человечества», хотя гарантий того, что именно они будут в нем доминировать, нет. Они, полагает Фрумкин, играют роль тарана, прокладывающего дорогу Мировому государству, в котором сами займут место всего лишь одной из провинций. Путать такое государство с американской империей нет никаких оснований. Мировое государство созреет только тогда, «когда его создание санкционируют многие независимые от американцев центры силы». Америка как страна-лидер ведет человечество за собой, но «в конечном счете работает не на себя, а на человечество». И в этом контексте войны полезны еще и потому, что играют роль «социального скраба, выжигающего все зачерствевшие и остановившиеся в развитии узлы социальных отношений». Иными словами, ускоряют прогресс – как две мировые войны «очистили Европу от многих реликтов и атавизмов феодализма», заставили полностью модернизировать промышленность и перепланировать крупнейшие города.

Проблемой на пути такого прогресса Фрумкин считает демографические процессы, ведущие к изменению этнического состава развитых стран Глобального Севера. Неясно, что произойдет, когда белые элиты уступят место «цветным», которые сейчас прибывают в эти страны в огромном количестве. «Успеет ли Запад воспитать и просветить тот исходно чуждый ему демографический материал, который сегодня вливается в его орбиту»? Сходящая со сцены западная цивилизация то ли успеет вырастить достойных наследников, то ли нет. В наших интересах – чтобы успела, иначе «те, кому сегодня не нравится хозяйничанье Американской империи, должны содрогнуться, представив, что… мир превратится, скажем, в арену противоборства Китайской, Индонезийской и Бразильской империй».

Новая «химерическая» (этнически смешанная) элита стран Запада может пойти на ограничение и даже отмену демократии и отказ от роли «миссионеров рыночной цивилизации», после чего многие во всем мире вздохнут с облегчением. «Размывание нынешней этнической базы западной элиты может привести к замедлению институционального развития по всей планете», за которым придет «новое Средневековье». Мировым лидером в такой ситуации станет тот, кто сумеет и решится взять на себя роль «учителя для будущих наследников западной цивилизации». А именно – Китая и других стран Глобального Юга. Кто им будет? Маловероятно, считает автор, что это будет Россия.

Итак, в политическом отношении, по мнению Фрумкина, мир движется к объединению в сверхгосударство. А что с экономикой? Любые социалистические проекты автор отметает как заведомо провальные или фантастичные. После капитализма будет капитализм! Только он будет несколько другим, чем сейчас, но это и неудивительно, ведь капитализм постоянно меняется. Так что «ростки будущего следует искать не в утопических умозрениях, а в наиболее перспективных – либо маргинальных, но устойчивых – тенденциях самой капиталистической экономики». Пока наиболее вероятно, что нас ждет «идеальный рынок», освобожденный от любых территориальных и структурных преград, обеспечивающий максимально быстрое перераспределение всех видов ресурсов между отраслями, предприятиями, регионами и проч. Фрумкин признается, что просто доводит до конца существующие тренды, ведь уже сейчас «руководящими принципами современного западного общества являются принципы абсолютной свободы оборота информации, денег и спермы».

А что дальше? Дальше «компания исчезает как сколько-нибудь стабильная производственная структура, превращаясь в структуру исключительно штабную, задача которой только комбинировать и сводить между собой многочисленных поставщиков, подрядчиков и субподрядчиков». Вместо бизнес-империй нас, возможно, ждет «бесструктурное марево предельно мелких производственных единиц, вступающих друг с другом исключительно во временные взаимодействия». Перевоплощения капитала так ускорятся, что стабильным производственным структурам вообще не останется места в бизнесе. Единственный островок стабильности – топ-менеджмент, штаб корпорации, все остальное меняется с огромной скоростью. Больших компаний, считает Фрумкин, не будет, они исчезнут как динозавры, уступив место игре постоянно возникающих и уходящих в небытие микроструктур. Офисы компаний сменятся бизнес-центрами, где компании будут брать помещения в кратковременную аренду…

Такой экономический порядок автор предлагает называть комбинаторно-сетевым обществом (что напоминает «адхократию» Элвина Тоффлера). Не только на уровне бизнеса, но и на уровне человеческих взаимоотношений воцарится предельная индивидуализация, без которой сверхгибкость и переменчивость, необходимые новому порядку, недостижимы. «Такой труженик-единоличник не нуждается ни в нанимателе, ни в наемной рабочей силе», а также и в частной собственности! Главный производственный фактор— сам человек, а все остальное он возьмет в кратковременную аренду, лизинг, шеринг и т. д. Но даже и сам человек может менять, как маски, свои виртуальные личности и юридические лица, которые и будут вступать в комбинаторные отношения по требованию. «Эфемерность юридических лиц… вполне возможно, станет нормой» в этом мире всеобщей дхармы.

Что до лидерства, то «лидеры постиндустриального общества – те, кто могут организовать множество индивидуализированных, атомизированных тружеников во временную сеть», это настоящие «сетевые антрепренеры». Государство будет отдавать им на аутсорсинг большинство своих функций, также превращаясь из армии госслужащих в малочисленный штаб. Будет размываться понятие гражданства, ведь люди-атомы будут перемещаться по миру с невиданной прежде скоростью, и самые успешные и мобильные из них быстро утратят связь с родиной. Семейные структуры также дестабилизируются до степени развоплощения. Люди разделятся на «жителей» определенной страны и ее «гостей», оплачивающих пользование ее инфраструктурой.