Государева грамота

Гриша вел нас узким карнизом, прижимаясь плечом к холодным скалам. Огонек в расщелине остался позади, но его призрачный отсвет еще долго стоял перед глазами, дразня ложным обещанием спасения.

— Слышите? — Касим замер, подняв руку.

Я затаил дыхание. Сначала была тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в теснинах, но затем снизу, со стороны «курильни», донесся едва уловимый металлический лязг. Так звучит шомпол, входящий в ствол пищали, или сорвавшееся с крепления стремя. Гриша прошептал:

— Не выдержали, и в его голосе не было страха, только холодная ярость.

Я сказал:

— Поняли, что мы мимо прошли. Теперь по следу пойдут, как волки по кровавому волоку.

Глава 14. Битва у Черного ручья

Развязка наступила утром. У Черного ручья, где скалы сжимали тропу в тиски, ловушка захлопнулась.

Сначала запели стрелы. Одна вонзилась в седло Гриши, другая пробила мне рукав. Из кустов, будто из-под земли, выросли вогулы. Лица раскрашены сажей, в руках костяные топоры и луки. Гришка вскидывая пищаль и крикнул:

— К скале!

Грохнул выстрел, окутав нас едким дымом. Гриша сбил первого, Гришка отбросил пустую пищаль и, выхватив топорик, прикрывал мне спину. Касим рубил саблей и направо и налево, его клинок вычерчивал в тумане кровавые дуги. Черный ручей в считанные минуты порозовел, принимая в себя дань этого безумного утра.

Один из лесных людей прыгнул на меня сзади, повалив с коня. Я почувствовал на шее холод ножа и в последний момент успел выхватить свой. Мой нож вошел ему под ребра. Вскочив на ноги, я едва успел отпрянуть. Григорий кинул другого вогула в прибрежные камни.

И тут сверху, с крутого уступа, ударил залп. Десятки пуль взрыли землю, сшибая вогулов. Раздался громовой голос.

— Там государевы люди! Руби их!

Гриша оглянулся и крикнул:

- Казаки! Мы спасены!

Из утреннего тумана на нас летела казачья лава. Впереди, на сером в яблоках коне, скакал есаул в распахнутом кафтане, размахивая саблей. Это было спасение. Или новое испытание?

Есаул осадил коня в самом центре сечи. Его сабля блестела, как зеркало, отражая первые лучи холодного солнца. Он крикнул:

— Не жалеть пороха!

Второй залп из карабинов окончательно сломил волю нападавших. Те, кто выжил, серыми тенями скользнули обратно в чащу, бросая своих убитых.

Глава 15. Допрос у Черного ручья

Дым от пищальных залпов еще не развеялся, а есаул Поярков уже осадил коня прямо передо мной. Тяжелое копыто жеребца замерло в вершке от моей руки. Есаул — старый волк с глубоким шрамом через всю щеку, спрыгнул на землю, не убирая сабли в ножны. Его голос проскрежетал, как железо по камню:

— Кто такие?

Гришка шагнул вперед, вытирая лицо от пороховой гари.

— Стрельцы мы, господин есаул. Из Тобольской слободы.

— Почему вогулы за вами как за соболями гонятся? И что за татарин с вами в компании?

— Дело государево правим.

Поярков сузил глаза и подошел ко мне вплотную. Его взгляд упал на мою грудь, где под кафтаном явственно проступали углы кожаного пакета.

— Стрельцы, говоришь? А подорожная где?

— Подорожной нет.

— Грамота от воеводы? Ну-ка, парень, вынимай, что у сердца прячешь. Посмотрим, за какое такое «дело» лесные люди кровь льют.

У меня перехватило дыхание. Пакет жечь начал, будто раскаленный уголь.

— Не могу, господин есаул. Батюшка наказывал: только в Москве, в Приказе, печать ломать. Обида великая государству в этих бумагах прописана.

Поярков хмыкнул, обернувшись к своим казакам, которые уже обыскивали убитых вогулов.

— Ишь, какой верный. А ну как ты шпион шведский? Или вор, казну обчистивший?

Есаул крикнул рослому парню с серьгой в ухе:

— Казак, кликни Фому. Пущай посмотрит, что за птицы к нам прилетели.

Глава 16. Тень предателя

Нас не заковали, но коней забрали и посадили под охрану у костра. Казаки варили кулеш, смеялись, обмениваясь шутками о бое, но я кожей чувствовал — за нами следят.

Гриша сидел хмурый, привалившись к седлу. Касим же забился в самую тень, подальше от огня, и только его глаза поблескивали из-под шапки. Татарин едва слышно прошептал:

— Никита.

Казаки затянули песню. Я подпол поближе. Гриша тоже подвинутся ближе.

— Гляди на того, с серьгой. Фома, кажется.

Я проследил за его взглядом. Казак Фома, тот самый, что призывал нас к порядку, терся у коновязи. Он не ел и не пел. Он быстро, воровато оглядывался на палатку есаула, а потом подошел к своему коню и начал поправлять подпругу. Гриша сказал:

— Он уезжает

Я спросил:

— Куда ему ночью?

Касым покачал головой.

— Не уезжает.

Я непонимающе посмотрел Касима. Касим прищурился.

— Он знак подает.

— Не может быть.

— Видишь, на сосну повязал белый лоскут? Гордеевские ищейки не отстали, Никита. Они идут по пятам, и этот Фома — их глаза в отряде.

Я похолодел. Если Гордеев купил даже казака из сотни Пояркова, значит, его власть дотянулась и до Камня.

Глава 17. Рассказ Касима

Ночь в горах была черной, как деготь. Костер прогорел до углей. Мы следили за казаками. У меня мелькнула в голове догадка. Я шепотом спросил у татарина:

— Ты его сразу узнал. Ты его видел раньше? Того казака.

Касим долго молчал, перебирая пальцами четки.

— Я видел его три лета назад. В Тюмени, на заднем дворе гордеевской усадьбы.

Касым кивнул в сторону спящего Фомы.

— Он тогда еще не был казаком — был приказчиком у купца, порол моих соплеменников плетью.

— Разбойник в казачьей сотне?

— Гордеев хитер: он сажает своих людей в казачьи сотни, в стрелецкие приказы, как семена в землю. Чтобы в нужный час они проросли ядом.

— Нам нельзя здесь оставаться, Касим. Есаул утром пакет заберет, а Фома ночью весточку подаст. Нас убьют прямо во сне.

Касим медленно кивнул.

— За Камнем начинается другая земля, Никита. Там закон — тайга, а прокурор — медведь. Пойдем сейчас. Пока туман спустился с ледников. Фома занят своим знаком, казаки спят после вина.

Я нащупал пакет. Сердце колотилось так, что казалось — его слышно на весь лагерь.

— Уходим.

Мы начали медленно отползать в темноту, туда, где за скалами начинался крутой спуск к перевалу. Но стоило мне сделать шаг, как сухая ветка под ногой предательски хрустнула. За спиной раздался вкрадчивый голос Фомы:

— Куда это вы, голубчики?

В его руке тускло блеснуло лезвие ножа.

Глава 18. В ночи

Фома стоял всего в трех шагах от меня. В слабом отсвете догорающего костра его серьга в ухе злобно поблескивала, а лезвие ножа, зажатое в руке по-разбойничьи.

— Ну что, голубчики? К Гордееву захотели?

Его голос был тихим, змеиным шепотом.

— Пакет отдавай, парень. И татарина твоего не трону. А нет — здеся вас и закопаю, под кедром.

— Есаула не боишься?

— Есаулу утром скажу. Вогулы добили.

Я замер, чувствуя, как пакет холодит грудь. Фома сделал шаг вперед, занося нож для быстрого, смертельного удара в горло. Я выхватил свой охотничий нож, но понимал, что против опытного пластуна у меня мало шансов.

И тут, когда лезвие предателя уже полетело вниз. Из темноты выметнулась рука Касима. Татарин не стал бить ножом. Он резким, точным движением ткнул Фому двумя пальцами под кадык.

Фома захрипел, выронив нож, и схватился за горло. Касим не дал ему упасть. Он подхватил казака под мышки и, навалившись всем телом, прижал его к стволу кедра.

— Тихо, урус

Касим ему в самое ухо прошептал

— Смерть твоя близко. Если пикнешь — она придет больно.

Фома обмяк, его глаза закатились. Он был жив, но дышать мог только с трудом. Касим нам скомандовал:

— Ухдите!

Касим связал руки Фомы его же поясным ремнем.

— У нас есть время, пока караульный не обернется.

Глава 19. Между двух огней

Мы выскользнули из лагеря, ведя коней под уздцы по каменистой осыпи. Туман, спустившийся с ледников, был настолько густым, что я не видел собственной руки. Это было наше спасение и наша ловушка: один неверный шаг, хруст камня — и казаки проснутся.

Гриша ехал впереди, чутко прислушиваясь к звукам ночи. Касим же, казалось, видел в тумане. Он вел нас тропой, которую знал только он

Вдруг сзади, со стороны казачьего лагеря, донесся приглушенный крик, а затем — топот копыт. Гриша сказал, пришпоривая коня.

— Обнаружили Фому!

Касим покачал головой

— Нет. Это не погоня.

— Что тогда?

—Это Фома подал знак своим.

Касым олянулся по сторонам.

— Гордеевские ищейки близко, Никита.

— Есаул не даст нас в обиду.

— Казаки сейчас решают, кто мы: воры или гонцы. Есаул Поярков человек прямой, он не любит, когда от него бегут. Теперь для него мы — преступники.

Я сказал:

— Гони, братцы!

Гришка сказал:

— Мы между двух огней. Сзади казаки, впереди разбойники.

— Прорвемся

Мы скакали во весь опор, не разбирая дороги. Ветки били по лицу, камни летели из-под копыт. В голове стучала только одна мысль

— Пакет, который стоил жизни моему отцу, а теперь — и нам трем.

Глава 20. Погоня на перевале

Рассвет застал нас на самом гребне перевала. Седой Камень открылся нам во всей своей суровой красе: бескрайние снежные поля, скалы, уходящие в небо, и далеко внизу — зеленое море тайги, уходящее на запад, к Москве.

Радоваться было рано. Взглянув назад, я увидел на горизонте цепочку всадников. Казаки. Они шли по нашему следу, как волки по следу подранка. И впереди, на сером в яблоках коне, скакал есаул Поярков. Я крикнул Касиму:

— Нас догоняют!

Гришка сказал:

— Поярков из-под земли достанет. У него на нас, Никитка, зуб особый.

Татарин прищурился, глядя на преследователей.

— Казаки не знают этой тропы. Они пойдут в обход, через Лосиный лог.

Касим сказал и пришпорил коня

— У нас есть час, Никита. Если кони не падут, то вывезут.

Гриша, бледный от усталости, но с лихорадочным блеском в глазах, добавил:

— За перевалом начинается Урал-камень. Там закон — тайга.

Касим сказал:

— Если успеем дойти до реки Чусовой, там Гордееву нас не достать.

Мы пришпорили уставших коней. Спуск с перевала был крутым и опасным. Снег под копытами скользил, камни осыпались в пропасть. Но страх перед погоней был сильнее страха высоты.

Гордеевские ищейки были где-то рядом, и предатель Фома, хоть и связанный, все еще был опасен. Мы бежали от спасителей, чтобы сохранить тайну, которая могла стоить головы самому богатому человеку Сибири.

Глава 21. Хозяин Чусовой

И вот камень позади. Впереди русская земля. Но расслабляться рано. Мы шли петляя и потеряли много времени. Люди Гордеева могли нас обогнать.

Река Чусовая встретила нас ревом. Весенняя вода, зажатая между скал-бойцов, неслась с бешеной силой, ворочая камни величиной с избу. Переправы не было — только узкий брод, который знал Касим, но и тот сейчас скрылся под мутной пеной. Степка указал пищалью на противоположный берег.

— Глядите!

Там, у единственной пологой отмели, горел костер. Вокруг него прохаживались люди в добротных синих кафтанах, вооруженные нечета вогулам. У каждого длинноствольная пищаль и сабля. Возглавлял их человек в лисьей шапке, которого я сразу узнал по рассказам отца. Я сказал:

Савва, главный приказчик Гордеева. Человек, у которого вместо сердца — каторжное клеймо.

— Там Савва мне про него рассказывал отец

Гришка прошипел:

— Они перекрыли берег.

Касим прошептал.

— Савва знает: через Камень мы прошли, теперь нам только в воду.

— Плыть нельзя, коней расшибем о камни

Гриша нахмурился.

— Надо уходить выше по течению, к Черному мысу. Там лес густой, может, плот сладим.

Мы начали отходить под прикрытием скал, но Савва, будто почуяв нас, поднял руку. С того берега донесся сухой треск залпа. Пули запели над головами, выбивая каменную крошку. Гордеевские псы не жалели свинца.

Глава 22. Скит в расщелине

Уходя от засады, мы забились в глухой лог, заваленный вековым буреломом. Кони хрипели, спотыкаясь о корни. И вдруг лес расступился, открыв небольшую поляну, на которой примостилась почерневшая от времени избушка и крохотная часовенка с восьмиконечным крестом.

Из дверей вышел старик с бородой до пояса, в грубой власянице. В руках он держал не оружие, а тяжелую медную икону. Голос старика был глубоким, как колодезный звон.

— Кто такие? Зачем покой тревожите?

Гриша ответил:

— Беглецы мы, дедушка.

Я спрыгнул с коня, стараясь выглядеть мирно.

— Люди Гордеева за нами гонятся, убить хотят.

Старик сузил глаза, глядя на наши стрелецкие кафтаны и саблю Касима.

— Мы сюда от ваших реформ да приказов ушли, чтобы Богу истинному молиться, а вы и здесь нас достали.

Гришка хотел было возразить, но старик поднял руку.

— Но гость в лесу то воля Божья. И коли за вами Савва-душегуб идет, значит, есть в вас что-то, что ему поперек горла встало.

Старик отворил дверь со словами:

— Заходите. Коней в овраг спрячьте, сена дадим.

Внутри скита пахло ладаном и сушеными травами. Старообрядцы — их оказалось человек десять — смотрели на нас с опаской и ненавистью, но хлеб и соль на стол поставили. Я рассказал про пакет и волю батюшки. Один из братьев-скитников прошептал мне за столом: