Эта короткая-длинная жизнь

Такая сцена продолжалась около часа, пока не пришел врач и не выпроводил старуху из палаты. Старуха еще несколько раз приходила к сыну, а молодой я так больше и не видел. Калеки никому не нужны в этой жизни. Сержант этот промучился недолго: ночью упал с кровати – то ли случайно, а может, и специально. Его отвезли в операционную, и мы его больше не видели – умер на столе. Его койка долго не пустовала, на ней «поселился» другой сержант, крепкий, веселый парень, тоже без двух ног, но он не собирался умирать. Мы узнали всю его печальную историю: был разведчиком, подорвался на «растяжке» – гранате. Сержант часто рассказывал анекдоты и сам же весело смеялся. Голос у него был грубый и резкий: чувствовалось, что команды солдатам он умел отдавать.

Ну а я, как говорится, «ни мычал, ни телился», а тихо лежал в своем гипсе и на потолке видел картины своей прошлой жизни.

Глава 3

В 1953 году мы переехали в город Омск, который располагается на берегу Иртыша и небольшой речки Омки. Город, в те годы, был довольно большим промышленным центром, улицы прямые, чистые, многоэтажные каменные дома располагались только по центральным улицам, а дальше были сплошные деревянные постройки. В этот город ссылали людей в наказание и до революции, и в советское время. Ссыльные 1920-30-х годов покупали и строили свои собственные дома – с размахом. У них были большие земельные участки. А ссыльные 1940-50-х годов ютились в деревянных бараках. Эти бараки, сначала одноэтажные, а потом и двухэтажные, занимали большую часть города. Каменным строительством занимались, в основном, военнопленные немцы. Они построили и наш пятиэтажный кирпичный дом, что на пересечении улиц Маяковского и Пушкина. Недалеко от этого дома, ими же, было построено здание управления Северной железной дороги. Здание было очень красивое, облицовано серым гранитом. Там находились все отделы управления, в том числе и фабрика механизированного учета, которой руководил мой отец. Чтобы попасть в кабинет отца, мне приходилось миновать вахту у входа, контроль первого и второго этажа, секретаря, заместителя, и только тогда я оказывался в большом кабинете с кожаным диваном, креслами и огромным дубовым столом. На нем располагались три черных телефона, большой письменный прибор с хрустальными чернильницами и масса всяких бумаг.

Наш дом еще сохранил запах краски свежего дерева. Все было сделано со сталинским размахом: высокие потолки, большие лестничные клетки. Мы занимали комнату в двухкомнатной квартире. Нашей соседкой была пожилая женщина с тремя дочерьми. Когда мы вошли в квартиру, одна из дочерей, юная девушка, сказала: «Какой красивый мальчик!» Старуха тут же загнала ее в комнату.

В нашей комнате все было новое, светлое, чистое; паркет блистал светлыми породами дерева, большое окно привлекало своей белизной. Посмотрев на улицу, я увидел странную, удивительную картину: тихо позванивая бубенчиками, двигался караван верблюдов с тяжелой поклажей; погонщики были в тюбетейках и халатах. Они ехали в сторону Казахского базара, который находился недалеко от нашего дома. Для меня такое зрелище было необычно, и я громко позвал родителей посмотреть это чудо. Вспомнил Московский зоопарк, где несколько раз видел этих животных.

Перед окнами нашего дома производилось строительство кирпичного дома, а дальше виднелись деревянные дома и огороды. На соседней улице была моя школа – четырехклассное учебное заведение. Это было деревянное п-образное, одноэтажное здание. Двор был большим и пустынным, заросшим по краям лебедой и другими сорными травами, ни одного дерева его не украшало. В центре была площадка для игры в футбол и волейбол, а также для общего построения школьников в хорошую погоду. С улицы был центральный вход в школу. Здание школы, вероятно, ничем не отличалось от типичных построек в провинциальных городках. В маленьком коридоре слева была дверь в учительскую, где находились учителя, завуч, директор школы и медицинская сестра. Из маленького коридора ученик попадал в большой, главным украшением которого были железные печи. Они стояли так, что одна половина была выдвинута в коридор, а другая – в класс. Печи обогревали одновременно всю школу. Дрова закладывал истопник со стороны коридора. Классные комнаты располагались по левую и правую стороны большого коридора, их было шесть. Так как школа имела п-образное строение, то небольшие помещения за углами тоже имели свое предназначение: в одном был первый класс и два туалета, в другом – складское помещение. Выход во двор был отдельный – за туалетами. Высота коридоров и классов была примерно два с половиной метра. Каждый класс имел по два окна, так что света было вполне достаточно, чтобы ученикам не портить зрение. Классы были относительно просторны, в них помещалось по три ряда парт на двадцать учеников, стол учителя, доска – перевертыш: на ней можно было писать задание на одной стороне, а решение – на другой. Один учитель вел учеников с первого по четвертый класс и преподавал все предметы – от физкультуры до математики. Размеры парт были разные: маленькие стояли впереди, а большие – сзади. Парты, в те времена, имели оригинальную форму: стол и сиденья были сращены снизу, крышка была с полезным для осанки наклоном, к тому же наполовину откидывалась, чтобы удобнее было вставать. Портфели убирали под крышку, на специальную полочку. Оригинальны были и чернильницы – непроливайки, содержимое которых трудно случайно пролить; писали ручками со стальными перьями. Эти ручки клали в предназначенные специально для этого желобки, перья при этом осушали от чернил перочистками (это изделие из сшитых посередине маленьких тряпичных лоскутков). Учителей школы и директора – абсолютно не помню, но зато на всю жизнь в памяти осталась первая учительница, которая вела все предметы с первого по третий классы, затем ушла на пенсию. Она хорошо знала свое дело, но с точки зрения психолога, ее и близко нельзя было подпускать к школе. У этой учительницы были свои любимчики, и ученики, которых она просто ненавидела. Родители любимчиков на все праздники приносили ей дорогие подарки, а остальные отделывались дешевыми открытками.

Я был живым, любопытным и не очень сообразительным ребенком; тискал девчонок, сцеплялся с мальчишками, учился ниже среднего. Моя мать не любила ходить в школу, а когда учительница ругала меня за плохую учебу и поведение, мать говорила: «Не справляется – оставляйте на второй год!» Но та меня переводила из класса в класс с одними тройками, вдоволь поиздевавшись надо мной. Ей доставляло большое удовольствие дать мне какое-нибудь задание, которое я не смогу выполнить один, и отправить за доску-перевертыш. Я один на один оставался с черной доской. В конце урока она переворачивала доску и, видя, что сделано все неправильно, начинала надо мной насмехаться перед всем классом. Так она делала меня посмешищем перед ребятами и девчонками. Таких, «мальчиков для битья» было у нее человека три, и мы попеременно играли на уроках роль шутов. Особенно мне запомнились уроки математики в третьем классе, где я никак не мог понять решение задач о бассейнах и трубах с водой; о поездах, которые едут из пункта А в пункт Б и где-то в пути встречаются. Дома от моей учебы все отстранялись, только ругали, а в школе никак не могли вбить мне в голову эти истины… Так как я был физически сильным ребенком, мальчишки насмехались надо мной не открыто, а за спиной. Если кто-то пытался оскорбить меня, то на перемене я его вызывал на поединок, и мы дрались в рыцарском духе, один на один. Бои проходили в туалете, помещении – десять квадратных метров. В туалете всегда было чисто вымыто, стены, и пол покрашены коричневой краской и всегда блестели. По физической силе я почти всех превосходил в классе, так что в драке редко кто мог меня победить, не считая второгодников или третьегодников: один-два человека всегда «застревали» на год-другой. Но это были в основном добродушные увальни, которых ничто не интересовало, кроме самих себя.

В третьем классе всех приняли в пионеры, кроме меня. Я оказался не достоин, носить красный галстук из-за плохого поведения и учебы. Мне было очень стыдно выходить из школы без галстука на груди. Мать, которая присутствовала на этом собрании, быстро взяла меня за руку и отвела домой. Первый и третий классы оставили в моей жизни самые неприятные воспоминания: дома я был никому не нужен – меня только кормили, одевали и хвастались перед всеми: какой красивый ребенок! В школе – издевались. Спасала только улица, где я быстро нашел свое место. Я был сильнее и отчаяннее многих ребят, поэтому меня уважали и боялись. Мое слово во дворе было всегда законом: «Орел» сказал – против него не попрешь! Мальчишки постарше были моими друзьями, иногда помогали мне наводить «порядок» во дворе. А школа была той занозой, которая портила мне жизнь.

В школе мне нравилось несколько девочек, за которыми ухаживал по-своему: дергал за косички, показывал непристойные жесты, отбирал сладости. Это заметила моя учительница и пыталась вразумить меня: вызывала мать, ставила в угол, стыдила меня перед классом. Так мы с ней противостояли друг другу целых три года. Последнюю неприятность учительница мне сделала в последний день окончания третьего класса. Она громко, на весь класс произнесла: «На второй год остаются: О…О…О…» – и при этом внимательно смотрела на меня, как, впрочем, и весь класс. Насладившись неизвестным «О…» и сделав большую паузу, закончила: «О…О…Озеров!» За эти пять-десять секунд, пока она тянула злосчастное «О», у меня, девятилетнего мальчугана, в голове промелькнуло много страшных мыслей: «Что делать?! Надо кончать жизнь! Мне не пережить такой стыд! Или броситься под машину, или утопиться, или выброситься из окна!» Но, когда была названа фамилия «Озеров» – второгодник или третьегодник, которому было все равно, – я вздохнул с облегчением, мир зажегся всеми яркими красками, которые притягивали меня, – жизнь продолжалась!

Перейдя в четвертый класс с одними «тройками» и с отрицательной характеристикой, я получил новую молоденькую учительницу и абсолютно новый мир. В начале четвертого класса меня приняли в пионеры, учеба выровнялась, и я учился теперь на твердые «тройки» и «четверки», а по физкультуре и рисованию – на «пятерки». Хулиганом на улице был по-прежнему. Не знаю, почему теперь тянуло в школу, и уроки всегда делал исправно. Чтобы повысить свой авторитет во дворе, я взял тетрадь знакомого отличника, поменял его фамилию на «Орлов», и всем показывал – какой я умный! Авторитет только рос!

Мне часто вспоминается первая учительница: почему она так себя вела? Это была крупная женщина с черными поседевшими волосами и властным лицом. Однажды, я помогал переносить ей подарки из школы домой. Она жила в большом общежитии с длинным и темным коридором. Слева и справа вдоль коридора располагались комнаты, одна большая кухня с керосинками и один туалет. Комната, метров шестнадцати, была чистая, вполне уютная, убрана с какой-то кокетливостью: всюду была вышивка, кружева, тряпичное плетение, как в музее народного искусства. Но меня больше всего поразил муж учительницы. Он был темноволосый, маленького роста, неприятными показались его глаза, они как будто буравили все вокруг, жгли, как горящие угли. Говорили, что он преподавал математику в институте, их с женой выслали из какого-то крупного города в начале пятидесятых годов. Меня всегда удивляло, почему все-таки она не оставила меня на второй год? Возможно, здесь две причины. Первая – разрешалось оставлять только двух учеников; вторая – мой отец был начальником, пусть и не самым большим, и это ее испугало! Хотя второе маловероятно: над нами жили Чикины – отец и сын, друзья моего отца и тоже какие-то начальники. Их дочку в третьем классе оставили на второй год; она была очень ленивая, но красивая девочка! Все ребята из соседних бараков всегда крутились около этой девчонки. В будущем у нее была масса поклонников. Один из них, крупный парень, который всегда был рядом с ней, мне запомнился тем, что мог смастерить любую игрушку. Он делал великолепные самокаты из дерева и подшипников, которые на асфальте развивали приличную скорость, но страшно шумели. Посмотрев фильм «Чапаев», этот парнишка сделал из дерева очень похожий пулемет. Жалко, что такой способный парень жил в жутких условиях. Бараки, где он обитал, пугали нас регулярно по субботам и воскресеньям: пьянки, страшные драки, поножовщина. Там всегда дежурила милиция, но никто ее не боялся. В таком бараке на втором этаже жил мой одноклассник с матерью. Представьте себе: утепленный сарай, разбитые нижние двери, стужа, сквозняки; окна закрыты фанерой, туалет почти на улице, зимой каловые массы закрывали почти все его пространство – жуткая картина. Кухни нет, вода из колонки, надо таскать с улицы; большая помойка с сильным хлорным запахом, занимала большую часть двора. Комнаты крохотные, по восемь и десять метров зимой промерзали, маленькие печки едва их спасали. В таких условиях жили в Омске шестьдесят процентов людей. Мой приятель был добрым мальчиком, я его хорошо запомнил играющим в куче песка во дворе, когда он изображал собой машину – грузил песок в свои трикотажные трусы и, подражая звуками рокоту мотора, возил из одной кучи к другой. Вскоре его не стало – он утонул в Иртыше: купался с ребятами, нырнул, и его затянуло течением под баржу. На Иртыше летом погибало много детей.

Наш дом строили военнопленные немцы, он был угловым зданием на пересечении двух улиц. Это было солидное сооружение «сталинской» эпохи. Внешне он смотрелся красиво и монолитно. Коридоры, лестничные проемы были большими и удобными; туалет и ванная – раздельные; окна – светлые, но жилые помещения – небольшие. На кухнях чадили керосинки, примусы и грелись электрические плитки. Центр кухни занимала большая кирпичная печь с духовкой, но ее разжигали редко. Батареи – радиаторы из чугуна – грели дом исправно. Правда, где была котельная, я не помню! Но зимой, в сорокаградусный мороз, было приятно сидеть на широких подоконниках и горячих батареях. Мы даже пытались на них отогревать замерзших воробьев, их собирали во дворе под кустарником. Помню, наберешь их по десять штук, разложишь на чугуне батареи и ждешь, когда они оживут. Но, ни одна птица не вернулась из морозного плена. Зимой я часто терял рукавицы, и мой отец с гордостью говорил своим друзьям, что его сын легко обходится без них, даже в самые студеные морозы. Но пальцы мерзли, а я потом всю жизнь не мог переносить холод в руках, даже не носил перчаток: только варежки согревали отмороженные пальцы.

Наш двор был открыт для всех – это большая площадка, обсаженная мелким кустарником и закрытая чугунной вязью невысокого забора. В центре двора располагалась деревянная горка, ее часто ломали летом, а зимой снова ремонтировали, и две песочницы с грибками и речным крупным песком. Там также размещалась волейбольная площадка, пара скамеек из чугуна и наспех сбитый, но крепкий стол для игроков в домино и карты. В летние дни здесь устраивались настоящие баталии, и желающих сесть за стол было много, любители занимали очереди. За столом стучали костяшками домино и бывшие «зэки», и начальники как мой отец. Вспоминаю, как кто-то из жителей дома издал какую-то книгу, и все с гордостью показывали пальцами на окно, где живет этот писатель. Однако были жильцы, которые никогда не сидели за этим столом: это начальники управления, два полковника, прокурор и два – три партийных босса. Начальник управления Северной железной дороги был маленький, седенький старичок-армянин, он был прислан из Москвы. Каждое утро за ним приезжал огромный серый «Зим» и отвозил на работу, хотя до управления было всего шестьсот метров. Раза два-три и мне, ребенку, удалось прокатиться на этой шикарной машине с внучкой начальника – маленькой, очень живой девочкой, приехавшей к деду на лето. За детской площадкой находилось много сараев, где жильцы хранили дрова и уголь, и деревянный склад продовольственного магазина, который находился на первом этаже нашего дома. Мы, мальчишки, очень любили играть на ларях и крышах этих сараев. Так было здорово бегать в догонялки по деревянным дорожкам, не касаясь земли: прыгать с крыши на крышу, с крыши на лари и доски, специально положенные на землю. Все эти физические упражнения развивали тело и дух.

В конце октября из Китая привозили большие ящики с яблоками, тогда начинались в нашем дворе бои на шпагах, сделанных из досок этих ящиков. Некоторые ухитрялись делать полный комплект рыцарских доспехов из толстого картона и тонких дощечек. У меня было несколько деревянных шпаг, но их жизнь была коротка из-за частых боев. Особенно преуспевал в фехтовании мальчишка, который жил над нами. Он где-то в кино подглядел приемы в боях на рапирах, и, никому не показывая их, выигрывал все схватки, первым нанося точные уколы. Сколько раз я пытался у него выиграть – все безрезультатно! Мальчишка хитро пугал противника первым ударом, а потом спокойно наносил удар в грудь или живот. Но в беге и в борьбе, для своего возраста, я был самым сильным. Бывали случаи, что побеждал и старших мальчиков. Сколько таких боев я выдержал в детстве – не сосчитать! У нас не было принято драться группой против одного. Всегда по рыцарски – один на один. Двое дерутся, а группа ребят стоит и смотрит. Иногда, правда, помогают, но это в очень редких случаях. Так, с одним мальчишкой мы дрались пять лет подряд, начиная со второго класса. Каждую весну весь двор готовился к моему бою. Ребята за моей спиной договаривались, где и когда будет драка, потом приходили ко мне, и мы вместе шли в сад управления; физически я был сильнее, поэтому, захватив противника за корпус, бросал на землю. Все же в ловкости и знании приемов он был лучше, и на земле ему удавалось вывернуться и положить меня на лопатки, но не всегда, иногда я выигрывал. Бой был с переменным успехом: год – он на мне, год – я на нем! Но последний бой выиграл он. Я, как всегда, бросил его на землю и сел на грудь – победа, казалось, была моя. Но ногами он захватил меня за шею и перевернул. В момент падения я сильно ударился головой о камень, и, пока соображал, что случилось, он оказался наверху, и все признали его победителем. А я, в плохом настроении и с большой шишкой на голове, один поплелся домой. Были частые драки и с мальчишками из других дворов. Однажды, мы с приятелем пошли кататься на плотах в пруду, что недалеко от школы. Только устроились на плоту, пришли из соседнего двора два парня, старше нас. Так как я был здоровее моего приятеля, то первым обезвредили меня: получил два удара по шее и весьма ощутимый пинок сзади. Мы еле вырвались и, обиженные и обозленные, убежали к себе во двор. Около дома нам повстречался мой старший приятель – Славка Скаль, крепкий парень, четырьмя годами старше меня. Я ему пожаловался на обидчиков. Славка, недолго думая, предложил мне проучить этого пацана. И мы с ним вдвоем снова пошли на пруд. Наши обидчики катались на плоту, но, увидев нас, смело причалили к берегу. После словесной перепалки началась драка: Славка и парень били друг друга по лицу кулаками, и не один не отступал. После десятисекундного боя парень «сломался» и, зажав окровавленный рот, перестал сопротивляться. Славка победил! Такого жестокого боя среди детей, я до этого ни разу не видел. Мне было десять-одиннадцать лет, а Славке тринадцать-четырнадцать. У меня до этого случая было несколько стычек со Славкой, но не таких «кровавых». Самое интересное было впереди. Только мы победителями явились во двор – встречаем еще одного моего приятеля, Лешку, здорового малого, старше меня года на три-четыре. Узнав о нашей драке, он загорелся желанием отомстить моим обидчикам. И мы с ним вдвоем снова пошли на пруд. Мой обидчик сидел на берегу со своими приятелями. Лешка бросился в бой первым, и… началось просто избиение. Удары от Лешки сыпались и руками, и ногами, – его противник с разбитым лицом стоял на коленях. На него было страшно смотреть. Невольно, я проникся к нему уважением: получил такую «трепку» – и ни одного слова о пощаде, он, молча, принимал удары. Позже, несколько раз я встречал этого парня, но он делал вид, что меня не знает. Вдруг я увидел приближающуюся к нам компанию взрослых – они уже были метрах в ста от нас. Я крикнул Лешке, и мы бросились наутек. Человек десять некоторое время бежали за нами. Но у нас было преимущество: страх и расстояние, поэтому нам удалось скрыться.

Во дворе мы, дети, жили, как одна семья, в которой часто бывали перебранки, драки, ссоры, но чужаков к себе не подпускали. Двор – это особый мир, государство в городе. Пусть это детское государство – оно остается с тобой на всю жизнь. Там люди рождаются, становятся подростками, взрослыми, и оттуда их увозят на вечное поселение, на кладбище.

Моя первая любовь тоже родилась в нашем дворе. Это было в третьем-четвертом классах, мне тогда нравились три девочки сразу. Одна из них Рита, высокая девочка с длинной, толстой косой. Она занималась музыкой, игрой на виолончели. Она мне отвечала взаимностью и в школе, на переменах, долго смотрела в мою сторону, но, ни я, ни она друг к другу не подходили – стеснялись. Вторая, Галя, была дочерью судьи. Она жила на втором этаже, по ее окнам я часто стрелял из рогатки, чтобы она выглянула. Из-за нее я был участником многих драк, одержал много побед над своими соперниками. Она была старше на один год и не замечала моей влюбленности. Третья девочка жила в пятом подъезде, на втором этаже. У нее были очень красивые глаза и ресницы, большие, как у актрисы в кино – все мальчишки нашего двора были в нее влюблены, ну и я тоже. Мы сидели на горке в центре двора, смотрели на ее окна и спорили: на кого она посмотрит, если выглянет. Вот такая у меня была детская дворовая любовь…

Запомнилась и первая встреча с искусством, которая произошла в четвертом классе: из Дома пионеров пришла руководительница хора для подбора ребят с красивыми голосами. Прослушивали всех желающих на уроках пения, дошла очередь и до меня. Когда я открыл рот, она сразу сказала: «Иди, мальчик, погуляй, не задерживай других!» А моего приятеля, Валерку Соловьева, пригласила в хор. Валерка две недели ходил гордый, пока не сбежал от ее занятий.

В железнодорожном управлении открыли детскую музыкальную школу, и мы, ученики третьих и четвертых классов, толпой пошли прослушиваться на наличие музыкального слуха. Меня снова попросили «пойти погулять», а Валерку опять приняли, и он три месяца играл на балалайке: на баян у них не было денег. Вскоре он бросил и эти занятия – надоело. Рита, моя первая любовь, училась играть на виолончели сначала в школе, потом в музыкальном училище, закончила Ленинградскую консерваторию и стала профессиональным музыкантом. Вот, что значит терпение и труд!

С Валеркой Соловьевым у меня было много казусных и интересных моментов. Однажды, в мае, мы играли во дворе битой. Били по монете, и если она переворачивалась, то ты выиграл. В какой – то момент Валерка схватил меня за рукав и тихо сказал: «Пойдем, покажу что-то интересное!» Я был заинтригован, и мы направились в конец двора к зарослям травы, подошли очень тихо. За кустами увидели любовную парочку: парня лет двадцати и девушку лет восемнадцати. Парень, как видно, был очень опытен в любовных утехах, так как в течение десяти минут переменил столько любовных поз, что их разнообразия мне хватило на всю последующую жизнь. Все мои партнерши были всегда довольны. Через некоторое время парень нас заметил и пригрозил кулаком – мы сразу же убежали. Я был доволен, что получил такой важный жизненный урок, о котором никто не расскажет. Хотя ночные скрипы старой железной кровати моих родителей давно подсказывали, что люди разного пола не зря живут вместе и что от этого появляются дети. Все разговоры и рассматривание замызганных фотографий с обнаженными женщинами никогда не научат тому, что ты сам один раз увидишь. Только Валерка Соловьев, после такого яркого сексуального урока, ничего не понял и даже в тридцать лет не имел связи с женщинами.

Трагикомический случай произошел на наших глазах около школы. Улица тогда была покрыта не асфальтом, а булыжником, ее мостили еще до революции семнадцатого года. Она такой и оставалась до начала шестидесятых годов. Прошел дождик, и камни стали скользкими. Через дорогу, на зеленый свет, переходила первоклассница с огромным кожаным портфелем. Вдруг из-за поворота выскакивает старый грузовик, и то ли у него отказали тормоза, то ли водитель уснул за рулем, но он наехал прямо на эту школьницу! Мы с Валеркой находились в десяти метрах от машины и видели, как колеса, ударив по портфелю, сбили девочку, и она каким – то образом оказалась на портфеле. Автомобиль пять – шесть метром таранил портфель и сидящую на нем перепуганную школьницу. Кругом поднялся крик, и водитель дал резкий тормоз. С перекошенным от страха лицом он выскочил из кабины и увидел под колесами портфель и на нем бледную, онемевшую ученицу. Водитель был молодым парнем, но если бы ему было лет тридцать пять-сорок, он точно получил бы инфаркт. Такую ужасную картину, но со счастливым концом, все надолго запомнили.

Нечто похожее я видел в семидесятые годы зимой, когда озверевшая толпа рвалась в единственную дверь троллейбуса. Одна женщина упала, и голова ее оказалась у колеса троллейбуса. Дорога была обледеневшая, колеса крутились на одном месте, а в нескольких сантиметрах находилась голова; женщина не кричала, а была в каком-то трансе: глаза смотрели куда-то, но ничего не видели. Наконец, колеса остановились, и ее вытащили из-под троллейбуса. Можно сказать, и та и другая заново родились.