Ратко. Боги славян

Дед Гордей улыбнулся.

– Эх, Ратша, какой же молодец о таком не мечтает. Бывал я, хаживал и в торговых отрядах, и в военных дружинах. В землях невиданной красоты и скудных до боли бывал я. И скажу тебе, что одоление ворога не всегда радость приносит. Ежели приходишь в чужой дом, даже вражеский, то после одоления видишь там горе и слезы по убитому ворогу своему, чьему-то отцу, мужу и сыну. Иное дело, когда враг сам на твою землю приходит. Не зря отцы да деды нам завещали старинную славянскую мудрость, которую и нам надлежит для потомков сохранить: кто с мечом к нам пожалует, от меча смерть свою и примет. Но и в этом случае радости мало. Ратное дело необходимость, а не увеселение.

Ратко слушал старого Гордея внимательно. Дедушка мало рассказывал про свою молодость да юность. Более всё о делах ежедневных разговоры ведутся в доме. А тут видно было, дедовские воспоминания оживали в его постаревшем сердце.

– Однажды, уже не молод я был, пришел в наш городок Тихий Ручей воевода от бога Перуна, из самого Бела-города. Пришел с несколькими дружинниками. Каждый в дорогом облачении воинском. По два панциря из чистого серебра. Поверх нижнего белый бархат, верхний панцирь золотым узорочьем украшен. Наручи и шелома так же серебряные. А у воеводы шелом и словом не описать, весь в каменьях драгоценных. Плащ у каждого белее снега, вышитый золотом. Мы такой красоты, таких гостей отродясь не видели. Пришли они к нам набирать охочих людей в ополчение, в города пограничные, что поодаль от Белого Города. Узнали дозорные, что из Земель Враждующих Городов идет войско превеликое к границам Гардарики.

Дед Гордя присел на бревно. Ратко, слушавший внимательно дедушкин сказ, присел рядом. Престарелый рассказчик продолжал:

– Я вызвался среди прочих. Всего с нашего местечка набралось четырнадцать охотников. На рассвете вышли мы в сторону пограничной заставы, где ожидалось появление ворога. Когда к вечеру второго дня увидел я с холма наше ополчение, то едва в седле удержался от восторга. Костры, шатры, табуны коней, обозы из одной в другую сторону сколько глаз хватало. Но вместе с тем и страх обуял меня – это какой же силы врага ожидаем, что помимо Перуновой дружины столь войска собрали.

Ратко уже стоя слушал деда, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, в ожидании подробностей боя.

– Деда, а Перуна? Перуна ты видел?! – почти выкрикнул Ратко.

– Кому говорю – не верят. Но ты, вижу, поверишь, – дед хитро улыбнулся, – видал я Перуна-громовержца. Величавый воин, на аршин над всеми возвышается. Косая сажень в плечах. Он в полуверсте от нас проезжал перед самой битвой на высоком жеребце белоснежном, потом спешился и взошел на возвышенность и стал всматриваться вдаль. Но я и с такого расстояния увидел, как от Перуна исходит будто сияние. Не только от облачения, но и от всего него, будто изнутри. И уверовали мы в победу, раз сам бог грома и молнии во плоти с нами идёт на врага.

Дед встал с бревна чуть покряхтывая.

– Пойдем за мною.

Ратко в ожидании сам не зная чего пошел за дедом Гордей. Они вошли в дом, мамки не было. Прошли в дальний угол, и дед стал рыться в сундуке, обитом затертым желтым бархатом с железными заклепками. Наконец на самом дне он отрыл тяжёлый сверток, который еле достал из сундука и положил на пол. Развязал бечеву, стал разматывать плохо выделанную кожу. Внутри было несколько предметов, каждый бережно завернут в суконку.

Дед размотал первую суконку и Ратко с изумлением увидел наборный пояс ратника и кожаные наручи с металлическими бляхами. Юноша посмотрел на деда вопросительно, и дед, поняв без слов, кивнул:

– Возьми, примерь.

Ратко взял наручи и один примерил на предплечье, восхищенно глядя на справу, которая побывала в настоящих боях.

Дед размотал второй сверток и оттуда достал остроконечный варяжский шелом, по кругу украшенный искусными узорами, с неподвижной личиной, защищавшей верхнюю часть лица. Там же была кольчужная сетка, защищавшая затылок и щеки, застегивалась она запоною.

Ратко от изумления раскрыл рот и дрожащими руками взял дедовский шелом. В третьей сермяге был панцирь – доспех из кольчужной сетки с круглой металлической бляхой на груди с изображением перуницы – восьмиконечной звезды, символа бога Перуна.

Когда дед размотал последний сверток, у Ратко рот исказился дурацкою улыбкой. Там был меч. Восхищение вырывалось у парня наружу бессвязными звуками.

– Деда… Деда… Да как же… Почему… Я ж не ведал… Деда… Не гадал…

Дед улыбался. А в уголке глаза сверкнула одинокая слеза и так и застыла неподвижно.

– Да, Ратша, когда-то и я бывал в огне битвы. И врага разил, и от яростного волнения благородного вперед летел.

Дед Гордей умолк. Ратко тоже молчал, разглядывая эти воинские сокровища. От них веяло лязгом мечей, ржаньем коней, ободряющими возгласами воевод. И запахом крови, стонами умирающих, надрывными криками вороньего пира посмертного. Но этого Ратко еще не знал, не мог знать.

– А битва, сама битва? – опомнился взволнованный внук Гордеев. – Деда, расскажи.

– Битва была долгая и тяжелая. Воинство злодейское было несметное. Хоть и звали эти земли враждующими, но в жажде наживы, ограбления изобильной земли славянской, процветающей и в ремеслах, и в торговле, они объединили свои полчища варварские. Озлобленные, разряженные в шкуры, с дубинами, без щитов они пошли в атаку там, где мы их и ждали. Выбрали они это место подальше от Бела-города, зная, что он сам и окрестности его неприступны. Мы, будучи конным отрядом, стояли на фланге, по правую руку от Перуна-громовержца.

И начал ярко, будто сказитель искусный, описывать сражение давнее дед Гордя. А внук только и успевал удивленно восклицать да восхищаться.

Основной удар на себя приняли пешие воины. Было их три полка. Центральный состоял из воинов Перуновых, хорошо обученных ратников в белых дорогих одеждах и серебряных сияющих доспехах. Вооружены они были копьями и длинными двуручными мечами, которые шли в дело, уже когда надобность в копьях отпадала. Ратники из задних рядов были вооружены еще и луками, они пускали стрелы из своих луков почти на версту и разили врага очень метко. Потому, когда враг подступил вплотную к пешим полкам, уже много урона ему нанесли стрелы. Обучает лучников сам Перун, ведь он и есть сам лучник знатный. Мечет он из своего лука стрелы-молнии без промаха и с большим уроном для врага.

Рядом с центральным полком по обе стороны два пеших полка ополчения. Там стояли сильные и крепкие мужи, часто уже бывавшие в боях, особливо те, что в передних рядах. На пешие полки и приходится всегда наибольшей силы удар и погибает их больше всего. Позади этих полков на своем вороном коне вдоль выстроившихся воинов разъезжал сам воевода Белого Города, второй полководец после Перуна в его войске. Он отдавал распоряжения, руководил полками и приободрял воинов в трудный час.

По правую и левую руку от пеших ратников стояли два больших конных полка. И если пешие ратники принимали на себя основную силу неприятельского удара, то для конницы главное дело – наступление. Так и было.

Когда полчища вражеские с яростными ударами обрушили всю свою силу на пешие полки в надежде смять их и пробиться к ставке Перуна на высоком холме, наши конные полки перешли в наступление и начали давить и прижимать ворога к центру. Но важно было, чтобы и центральные полки выстояли.

И наступил час, когда решалась судьба боя. В бешенном порыве вороги продолжали рваться вперёд, понимая, что если не сомнут пеших славянских воинов и не прорвутся через кольцо окружения к холму, то их самих раздавят и сомнут. И беда, что слишком широким фронтом растянулись полки наши, пешим рядам не хватало густоты строя, и неприятель вот-вот должен был прорваться и пойти громить тылы наши!

Но насмерть стояли полки центральные и особенно воины Перуновы в белых одеждах своих. Незыблемо стояло над рядами знамя полка с серебряным соколом. Много пеших ратников Перуновых полегло в тот день, но не пропустили они врага из окружения. Однако ж, неожиданно из-за холмов, что по правую руку уходили к горизонту, послышалось дикое гиканье и показались конные воины. То были степняки-наемники из Дикого Поля, которые в стремлении легкой добычи пошли на службу к варварам. Их удар пришелся как раз на наш полк.

Увидев надвигающуюся угрозу, сотня, в которой и я состоял, пошла на перерез степнякам, чтобы дать время всему полку перестроиться. Силы были неравны. Десять тысяч против сотни! Когда прошел первый испуг, я увидел, как несколько степных воинов мчатся прямо на меня. Я метнул свое копье в первого из них, но угодил в лошадь. Она повалилась и следующему коннику пришлось перескочить через повалившегося коня, и он потерял равновесие на какой-то миг, а опомнился уже передо мной. Тут то я и хватил его наотмашь своим мечом. Обернувшись, я увидел, как степняк повалился на всем скаку с лошади. Остальные враги промчались уже мимо.

Дед Гордей замолчал, переводя дух и переживая вновь нахлынувшие воспоминания. Прошелся к бочке с водой, зачерпнул ковшом и отпил. Ратко всё это время не сводил глаз с деда.

– Хоть большая часть воинов из нашей сотни и полегла под этим натиском, но дело свое мы сделали. Орда степная большей частью обходя наш удар, разделилась на два крыла. Одно из них – большее – в упор встретил резервный полк, личная дружина самого Перуна-громовержца, что стояла в засаде за холмом. Перун ждал часа решающего в сражении и, поняв, что время пришло, направил своих ратников навстречу левому крылу степняков. Сам Перун мчался на своем белоснежном длинноногом жеребце впереди своих соколиков. Метал он стрелы-молнии из своего лука дюже метко. И каждая стрела, попадая в ворога, вспыхивала яркой вспышкой со страшным грохотом и разила всех на десять саженей вокруг. Дружина Перунова сделала свое дело и смяла степняков.

Оставшаяся часть наемников в стремлении обрушить свой удар на весь конный полк правой руки поздно поняла, что конники славянские, получив время после нашей атаки, расступились и дали проход степнякам, а те, не поняв, что перед ними союзники, со всего хода врезались в варваров. Так уже всё вражеское войско оказалось в окружении. К вечеру дело было сделано, окруженный ворог был разгромлен. Лишь немногим удалось уйти живыми. С тех пор князья из Враждующих Земель и не помышляют о походах в Гардарику, а только и могут, что меж собой враждовать.

Ратко сидел на полу возле доспехов дедовских и не шевелился.

– За тот бой и получил я этот меч.

– Как же это, деда? Расскажи!

– Когда воевода из самой Арконы Велимысл узнал, что наша сотня помогла решить исход битвы…

– Это не тот ли Велимысл, что Мокошь-богиню полюбил? – вскочив спросил Ратко.

– Он самый. А тебе отколь известно? – уже деду Гордею пришел черед удивляться.

– Баян рассказывал. И про сына их, про злодея Мраковласта.

– А что ещё он тебе рассказал? – взволнованно спросил дед.

– Ничего, – пожал плечами юноша.

Дед испытующе посмотрел на Ратко, снова отпил и наконец ответил:

– Тогда он еще злодеем не был, а совсем наоборот. Молод он был, что вот ты сейчас, в таких же летах. В том бою состоял Велимир гонцом при Перуне, связь поддерживал между полками и ставкой бога-громовержца. Он и прискакал к нам узнать, кто жив из нашей сотни остался, дескать Велимысл видеть тех желает. Нас всего-то девять человек и осталось. Подъехали мы к стану воеводы, он вышел встречать нас. Каждого лично обнял. Ох и величавый муж, хоть и пониже ростом Перуна, но многим статнее всех прочих ратников. Поблагодарил он нас за службу ратную, за подвиг наш и в награду каждому приказал выдать по наборному поясу с самоцветами из личной казны воеводы. Но поясов восемь всего нашлось, мне, как старейшему среди всех честь большую оказали: воевода Велимысл вынул из ножен свой меч и подарил его мне. Я аж обмер от счастья. Вот это и есть тот меч, что ты сейчас в руках своих держишь.

Ратко изумленно повертел меч и только сейчас заметил, что сделан он весьма искусно и богато украшен. А в навершии золотом серебряный сокол – должно быть, как на знамени воеводы, про которое дед Гордей упоминал.

– Воевода потом, когда назад в Аркону ехал, в городок наш заглянул. На улице я его встретил. Тогда я только вернулся с похода. Он и дома у меня был, – дед Гордя замолчал. Тяжело вздохнул и продолжил: – И что только мне не предлагали мужики наши за этот меч! И трех коней. И трех коней с дорогими доспехами. Один даже дом в Белом Городе предлагал. Но я не отдал. Оставил, как напоминание, какую службу я сослужил воеводе, Перуну и земле своей да народу.

– А я? – почти прошептал Ратко самому себе. И добавил погромче, – А я что же?! Кисну тут, будто молоко на солнце.

Весь оставшийся день Ратко был сам не свой. Помрачнел и нахмуренный слонялся по двору. Его красивое с правильными чертами лицо в обрамлении темно русых волос, пышными волнами, спускающихся на лоб; с драгоценными каменьями голубых глаз и прямым с небольшой горбинкой носом, прямыми же орлиными бровями было опечалено. Его щеки то загорались румянцем, то бледнели как луна в холодном зимнем небе ночном. Большая душевная работа шла в молодой груди его. Итогом этой работы стало решение, которое Ратко принял окончательно и бесповоротно для себя.

Когда мать с сестрой и дед уже спали, Ратко встал с лавки, укрыл одеялом пуховым заранее приготовленный мешок с сеном, будто это он все еще спит на лавке. Крадучись вышел на крыльцо, запнулся о что-то громоздкое и едва не скатился по ступеням. Под дверью лежал большой кожаный сверток, перевязанный бечевой. Позади в дверях он услышал тихий голос деда Горди:

– Небось пригодится. Путь то не близкий до Золотой Арконы.

Ратко еще раз посмотрел вниз, где в свете молодого месяца узнал свернутую бережно дедову воинскую справу. Подбежал к деду, обнял его прямо в дверях и простоял так немного, смочив дедову рубаху теплыми искренними юношескими слезами. Ратко даже не спросил у деда, как он узнал про Аркону.

Дальняя предстояла дорога. Путь непростой. Много опасностей будет на этом пути. И враги, и друзья отыщутся. Но путь этот единственно правильный. Так чувствовало молодое смелое сердце Ратко.

Глава 2. К Северной реке

Багряный Яр – городок, в котором вырос Ратко, – находился недалеко от границы Гардарики, в двадцати верстах от Синего Города бога Велеса, покровителя полей, степей и всякого зверья. Даже кочевые народы Дикого Поля почитали и боялись Велеса, поэтому граница в окрестностях Синего Города была нерушима. Благо и Река Восходящего Солнца служила естественной преградой на пути каждого, кто стремился посягнуть на спокойствие славянских городов.

И потому жизнь в Багряном Яру была тихой и мирной. Как и во всей Гардарике – от Гор Пйарма на востоке, до Моря Отцов на западе, и от Дикого Поля на юге, до Великого Северного Леса на севере. Процветали в селениях больших и малых хозяйство, ремесла и торговля. Под защитой великих богов жители Гардарики чувствовали себя спокойно уже много веков.

Перед дальней дорогой дед Гордей дал Ратко несколько литичей –денег, представлявших собой серебряный кубик, размером с небольшую игральную кость. Каждая из шести сторон была украшена узорами. Если приглядеться, можно было различить знаки пяти главных богов, а на шестой грани – восходящее солнце, символ жизни.

Пять литичей не богатство, но в пути пригодятся. А еще старый Гордей объяснил дорогу до Большого Торга – города в излучине Реки-матушки, Реки Восходящего Солнца, где в неё впадает Северная Река. Дальше он объяснить дорогу уже не мог. Но в Большом Торге – городе купцов – Ратко сможет отыскать людей, которые возьмут его с собой в торговый отряд, что сопровождает купцов в варяжские земли.

На пути к Большому Торгу дед Гордя наставлял Ратко держаться Реки-матушки, но и вплотную к ней подходить можно только вблизи сторожевых застав, потому как разбойники с Дикого Поля всё ж таки могут недалеко за реку заходить в поисках легкой наживы. На четвертый день пути Ратко должен увидеть большой город без стен и рвов, город-торг на берегу реки, где она меняет своё направление и поворачивает на юг.

Когда Ратко попрощался с дедом и через несколько минут родной дом исчез в предрассветном тумане, юноше стало тревожно на сердце и волнительно вместе с тем. Когда он снова увидит Багряный Яр, свой дом, деда, сестру, маму?!

Мама… Ратко не попрощался с ней. Знал, что она не отпустит. А если и отпустит, то прощание будет долгим и тяжелым.

Приторочив к седлу дедовского жеребца воинскую справу, разложенную по седельным сумкам, Ратко удобно разместился на коне и теперь, оказавшись за пределами Яра, пустил Ретивого рысью.

К вечеру первого дня пути он оказался на берегу небольшой речки, через которую был перекинут бревенчатый мост на другой берег. Перейдя по мосту, Ратко решил устроить привал в роще на берегу реки, недалеко от дороги. Ему и прежде приходилось ночевать в лесу, но одному – никогда.

Как только последние лучи заходящего солнца скрылись за дальними холмами, Ратко стало горестно на душе и одиноко. Облокотившись спиной на неохватный ствол старого дуба, он засмотрелся на языки пламени, плясавшие в разгоравшемся костре. В реке плескалась ночная рыба, в лесу время от времени на разные голоса кричали птицы, где-то подальше красиво пел соловей. Всё вокруг ожило, наполнилось ночными звуками, днем не слышными. Ратко любил эти звуки и никогда не боялся ночного леса. Если и есть в лесу нечистая сила, то плохого она ему не сделает. Она должна сберегать лес – а Ратко лес любит, и значит нечистая должна быть союзной ему. Под пение и трели ночных обитателей леса Ратко и уснул, полусидя у старого дуба, на берегу малой реки.

Проснулся он от голосов людей, перевозивших телеги с добром через мост, по которому Ратко вечером переправился на этот берег. Головни в костре едва дымились.

Ратко спустился к реке. Зачерпнул воду ладонями, отпил, умыл лицо, шею, руки по локоть. Вернулся к месту ночлега, облачился в свой сермяжный с кожаными вставками походный кафтан, снарядил Ретивого в путь, вскочил в седло и с места пустил коня рысью.

Обогнав возы, верно, державшие путь к Большому Торгу, Ратко оказался в чистом поле. Насколько хватало глаз, вокруг была степь, изредка перемежающаяся рощицами да перелесками. Ратко слегка поджал пятками бока Ретивого и тот еще прибавил ходу, но в галоп не перешел.

Пейзаж был однообразный и скучный. На третий час степного пути по правую руку между невысокими холмами Ратко увидел полоску воды. Верно, Река Восходящего Солнца, великая Река-матушка. До неё было версты три, и юноша решил к воде не сворачивать, а держать путь дальше, помня наставления деда Гордея.

Следующие пару часов река то появлялась за холмами и курганами, то пропадала из виду. Но по долетавшему до Ратко свежему влажному ветру чуялось – вода рядом. Когда река снова исчезла и степь стала совсем ровной, почти без холмов и перелесков, лишь изредка перерезавшаяся неглубокими оврагами, Ратко слева на горизонте увидел очертания поселения, расплывавшиеся в мареве полуденного солнца. Он не помнил, чтобы дед говорил про какой-либо город в этих краях, и подумал, что слегка отклонился от намеченного пути. Поэтому Ратко взял правее, чтобы вновь увидеть реку и ориентироваться как прежде по ней.

Проехав еще с версту Ратко посчитал, что город должен был пропасть из виду, но он будто двигался на перерез и был окутан клубами пыли. И Ратко действительно стало казаться, что город движется. Остановив коня и отметив ориентиром на горизонте невысокий холм через минуту можно было без ошибки заявить – это не город, а обоз или торговый отряд. Но больно уж большие были повозки, будто терема и становилось их всё больше.

Ратко хотел было продолжить путь, но любопытство взяло верх.

– Ну, что, Ретивый, братец?! Поглядим, что за люди, что за караван?! Идут со стороны славянских земель, значит мирные люди.

Ретивый пустился рысью, но через полверсты ему пришлось сбавить ход и вовсе остановиться — впереди был неглубокий, но широкий овраг. По дну оврага, по всей его ширине, росли кусты ракитника. Ратко хотел уже было спуститься в овраг, но что-то его остановило — какое-то предчувствие недоброго. Но и здесь любопытство заставило его направить Ретивого в овраг, сквозь кустарники.

В этом овраге ждала его боль, судьба, опасность. Здесь был переход от деревенского молодца к юноше, который шёл спасать Гардарику. И для этого нужно было получить удар по голове, ощутить теплую и липкую кровь, сбегающую за шиворот, и... провалиться в темноту.

На кромке оврага стоял человек, завернутый в красного бархата дорогой плащ, и смотрел вдаль. Он стоял неподвижно уже достаточно долго, как будто чего-то ждал или за кем-то наблюдал. Он смотрел в ту сторону, где Ратко заметил большой обоз. Наконец, человек в красном плаще дернулся и сбежал вниз в овраг. Пройдя сквозь заросли ракитника, он подошел к двум другим своим соратникам, также одетым в купеческие одежды. У каждого из них на плаще и шапке был вышит личный купеческий знак, который обозначал принадлежность к какому-либо купеческому каравану и давал беспрепятственный проход в любой город Гардарики, в гостевые дома и на пристани. Многие купцы могли быстро понять по разным приметам, действительно торговый гость относится к этому каравану, или выдает себя за оного.

Эти трое явно хоронились в овраге и скорее всего купцами не были. Они перекинулись несколькими словами на незнакомом наречии, затем один из них подошел к лежащему связанному человеку, толкнул его ногой и отошел. Тот, застонав, перекатился на спину и попытался открыть глаза. Когда он это сделал, боль в затылке стала еще сильнее.

Пролежав так несколько минут, Ратко наконец открыл глаза и стал осматриваться. Он по-прежнему лежал на дне оврага, сквозь заросли были видны ярко белые в синем небе, медленно плывущие облака. Он повернул голову в одну сторону. В голове гудело и звенело, будто тысяча тяжелых металлических трубок звонила тревогу. Сделав над собой усилие, он снова взглянул в сторону – там были трое. Как догадался Ратко, это они его оглушили и связали.

Повернув голову в другую сторону, превозмогая боль, он увидел девушку, все также сидящую, облокотившись спиной на большой камень. Она смотрела прямо перед собой. Ратко подумал, что эти трое её выкрали и пытаются осторожно вывезти за реку, в Дикое Поле. Потому что лицами они смахивали на степняков.

Но и девушка не была славянкой. Её сужающиеся к уголкам, но большие глаза выдавали в ней иноземку. Высокие скулы, пухлые большие губы, маленький вздернутый нос, черные, цвета вороньего крыла волосы делали её похожей на степную воительницу. Но было в её внешности и что-то еще, что отличало её от кочевников Дикого Поля. Это даже не внешние черты, а скорее отражение её внутреннего мира – выражение глаз, движение головы…

Ратко попытался сесть, но от нестерпимой боли рухнул наземь. Девушка наконец посмотрела в его сторону. Ратко еле слышно произнес:

– Кто ты? Откуда? Как здесь оказалась?

Девушка отвернулась и ничего не ответила. Ратко перевернулся на живут, постепенно свыкнувшись с болью и связанными за спиной руками указал на голенище сапога.

– Там нож, – шепотом произнес юноша, – достань и разрежь веревки.

Девушка посмотрела в его сторону и снова ничего не ответила. Но, видимо, по жесту поняла, что Ратко хотел ей сказать. Девушка встала на колени, тихо подползла к Ратко, легла рядом. Развернувшись спиной к его ногам, она засунула руку за голенище сапога и достала оттуда маленький ножик. Незнакомка быстро отползла на свое место и села как прежде.

Один из разбойников обернулся, пристально посмотрел в сторону пленников и снова продолжил что-то громко обсуждать с двумя другими степняками. Пленница, держа руки за спиной еле заметно двигала плечами и пыталась перерезать веревку на руках. Когда ей это удалось, она стала освобождать ноги. Наконец, высвободившись, она помедлила, намереваясь бежать. Но все же кинула нож в траву, поближе к рукам Ратко и осталась у камня.

Нащупав нож, Ратко стал неловкими движениями резать веревку, но получалось очень медленно. Наконец он справился, тихо сел и начал разрезать бечевку на ногах. Когда и это ему удалось, он посмотрел на девушку. Поняв по взгляду, что она готова, Ратко резко встал и пригнувшись побежал наверх по склону оврага, позади пленницы, цепляясь за ветви кустарника. Несмотря на сильную боль он выбрался из оврага. Ратко понял, что девушка побежала в сторону большого каравана. Он побежал за ней, сообразив, что степняки еще не раскрыли побег.