Зов лисы

– Чего? – хмыкнул тот.

– Папа очень любит радио, – пояснила Агата.

– Это-то я заметил в дороге, – буркнул таксист, с сомнением извлекая из кармана панель от магнитолы.

Он осторожно, будто дразня злую собаку едой, помахал ею. Помедлил, а затем поднёс поближе к лицу Бориса Афанасьевича. Едва магнитола попала в поле его зрения, он тут же подался вперёд. Таксист еле успел отпрыгнуть и поймать его, прежде чем он выпал на асфальт.

Агата помогла усадить отца в кресло. Тяжело дыша, таксист набросил панель на магнитолу и захлопнул дверь. Протянутая вслед за вожделенной вещицей рука Бориса Афанасьевича обречённо опустилась на колени.

Такси, заурчав, медленно развернулось через сплошную линию. Не дожидаясь, когда то уедет, Агата, подтянув лямку сумки, потолкала коляску к окружённой елями и карельскими берёзами Калмаранте.

Кое-где на возвышенностях над деревней в зарослях проглядывались округлы бока древних сейдов – излишне светлые на фоне зелени, наоборот, почти чёрные и поросшие мхом, совсем незаметные. Когда-то люди верили, что подношения этим громадам привлекали удачу в жизни, на охоте и в промысле, а теперь забыли тропы к ним. Интересны эти каменные сооружения могли бы быть разве что путешественникам, но те предпочитали более крупные и распиаренные турагентами экземпляры. А потому, как и в детстве Агаты, эти сейды оставались забытыми.

Сам посёлок преимущественно распластался по пологому берегу. Особенно привлекательным он не выглядел, но и отталкивающим тоже – скорее безликим, напоминающим сотни других подобных посёлков. Неброские здания максимум в два этажа, построенные как из посеревших от времени брёвен, так и из кирпича, одинокими пеньками торчали то там, то здесь между деревьями – где-то более кучно, где-то довольно далеко друг от друга.

Отдельной, самой тесной ниточкой тянулась Школьная улица, уходящая подальше от воды. Помимо самой обновлённой школы, точно бусины на леске, на ней жались здание к зданию новые администрация и магазин, восстановленный дом культуры, ФАП, участковый пункт полиции и котельная. Раньше она стояла на отшибе между улицами Сювеярви и Школьной, а сейчас, с появлением новых зданий, прилипла к окраине последней.

Эта улица для Агаты стала неожиданным открытием, в остальном же посёлок оставался практически таким, каким она покинула его двенадцать лет назад. Потому и поиски дома не затянулись – он находился в двухэтажном бревенчатом здании с жестяной, потемневшей от времени словно хлебная корка, крышей, над которой возвышался шпиль отцовской антенны для радиопереговоров. Четырёхквартирник находился довольно близко к озеру у окраины посёлка. Чтобы добраться до него, нужно было пройти через Райпо – некогда главную улицу Калмаранты. Теперь же, похоже, центр посёлка сместился к Школьной улице.

Если бы Агата шла одна, она бы срезала путь через заросли – от остановки к извилистой Сювеярви тянулась узкая тропинка. Однако протащить по ней коляску с отцом у неё вряд ли бы получилось.

Зато асфальт, пусть и латанный, оставался вполне сносным. Потому она и шагала прямо по центру дороги, поглядывая вдаль то на одну, то на другую сторону в попытке вспомнить, кто раньше жил в каких домах. Она надеялась, что сможет узнать знакомых, но с расстояния посёлок выглядел безлюдным.

Кое-что узнаваемое всё же проявило себя – запахи. Первым оказался обволакивающий аромат сосен. Вроде бы их она немало встречала за прошедшие двенадцать лет, выглядели они также и пахли по-сосновому, но всё же как-то иначе, казались чужими. Но не эти. Смолистый, густой запах янтаря в пыли старой хвои точно вырвался из самых глубоких детских воспоминаний ощущением покоя, которого после у неё никогда не было.

Казалось, стоит поплотнее зажмуриться, и на очередном вдохе всё вокруг поменяется, и сама она изменится – вновь станет маленькой озорной девчонкой. И не она будет катить с пригорка вниз коляску с отцом, а он понесёт её вверх к остановке на своих плечах. А рядом – мама. Счастливая и ещё никуда не пропадавшая.

Набрав полные лёгкие воздуха, который невозможно перепутать ни с каким другим, Агата распахнула глаза. Всё осталось по-прежнему. Та Калмаранта, какую она знала, не вернулась. Находилась прямо здесь, но стала неосязаемым призраком.

И тут воздух заколебался от новой весточки из прошлого. Слева от дороги глухо брякнуло ботало. Повернувшись, Агата увидела на лужайке внизу за оврагом рыжую корову, лениво выискивавшую траву посочнее в тянущейся от озера дымке.

– Рушко? – насторожилась Агата.

Стеганув хвостом, корова, не переставая жевать, безразлично взглянула на неё и почти сразу вернулась к своим делам.

Это была та самая соседская корова, после знакомства с которой у Агаты появился страх перед крупными животными. Родители предложили маленькой Агате посмотреть на корову в загоне. Она боялась, но её успокаивали, что Рушко добрая. Однако стоило Агате положить ладошку на влажный коровий нос, как та боднула. Угодила рогом прямо в её распахнутый от удивления рот и пробороздила щёку изнутри. Боль была невыносимой, а заживление стало пыткой – во время еды подживающие лоскуты плоти то и дело попадали на зубы и кровоточили.

Поморщившись от неприятных воспоминаний, Агата потёрла щёку, ещё раз бегло взглянув на поблекшую от времени корову. Той, похоже, она была безразлична.

Возле первых домов сосновый запах усилился – к нему примешался аромат разогревшейся смолы, сочащейся из брёвен. Нос щипали растущая у заборов полынь и желтеющая по обочинам пижма, отдалённо напоминая что-то аптечное.

Где-то совсем рядом за косой изгородью залаяла дворняжка. Незнакомая женщина выглянула в приоткрытую дверь, вытирая руки ярким полотенцем. Она ответила кивком и улыбкой на приветствие Агаты.

Возле крохотного продуктового магазинчика «Райпо», давшего название улице, на траве валялись велосипеды. Дети внутри шумно спорили, какую воду им купить. Продавщица терпеливо ждала итогов переговоров.

Где-то в стороне школы жужжал триммер. Однако стоило Агате свернуть на Сювеярви, вместе с хлынувшим навстречу холодом от озера звук словно оборвался. Зато появился другой – отдалённый белый шум пустой радиоволны. Безразлично глядевший в пространство Борис Афанасьевич вдруг оживился. Агате показалось, что впервые за день он смотрел вокруг осознанным взглядом.

– Тоже соскучился по дому? – спросила она.

Радостью поведение отца сложно было назвать. Он скорее беспокойно возился в кресле, чем разглядывал родной посёлок. Шум радио, идущий от котельной в конце Школьной улицы, усилился, и Борис Афанасьевич замер, вслушиваясь.

Семнадцатый дом уже показался впереди. От Тунельмы потянуло холодной елью с кисловатой сыростью водорослей. Агата повернулась к озеру и остановилась от неожиданности, дёрнув кресло с отцом.

В начале уходящего в туман деревянного пирса на покосившемся стуле сидел старик. Он не рыбачил, а просто сидел, отвернувшись к воде, но голову при этом он как-то неестественно вывернул в их сторону. Незнакомое, состоящее из одних только глубоких морщин лицо с мутными глазами неопределённого цвета не выражало ни любопытства, ни приветствия. В нём отчётливо читалось узнавание – острое, без оттенка сомнения. Старик глядел на Агату так, будто знал её и ждал здесь годами. Вот только она его видела впервые.

Повернув на скрипучем стуле тело вслед за головой, старик заговорил что-то себе под нос. Многое было не разобрать, но отдельные слова всё же Агата услышала.

– Уже слышишь?.. – бубнил скороговоркой старик. – Так всегда, когда тебя ищут…

– Не обращай ты на него внимания, – прямо за самой спиной сказала женщина.

Вскрикнув от неожиданности, Агата развернулась и увидела в палисаднике перед домом соседку тётю Наташу в цветастой косынке и с лейкой в руке. Она была из тех людей, внешность которых будто навсегда застывает во времени – именно такой Агата её и помнила.

– Это Матвей Панкратич наш, – продолжала соседка. – Он всю жизнь такой, уже поди, лет пятьдесят. Вот как с армии вертался, так уже и бредил. Он там провода слушал или что-то эдакое, а теперь голоса ему чудятся какие-то, да всех новых людей рассматривает, будто его сюда сторожем посадили. Но он безобидный. А ты никак в гости к кому? Не заблудилась?

– Что же вы, тёть Наташ, не узнали нас с отцом? – спросила Агата.

Та с сомнением прищурилась, разглядывая Агату, а затем опустила взгляд на коляску в её руках.

– Батюшки! – охнула соседка. – Сафоновы! Никак вернулись? Будь здоров, Борис Афанасич! Куда ж пропал-то?

– Он не разговаривает, – за отца ответила Агата.

– Так и не поправился, ай-яй-яй, – покачала головой соседка. – Ну а ты, Агатка, чего вернулась-то в глухомань нашу? Слух был, удочерили тебя в детдоме-то, увезли куда-то.

– Как видите, нет, – уклончиво ответила Агата, повернув коляску к подъезду.

– Ну ступайте, ступайте, – махнула рукой соседка. – Вы это, голодные с дороги, поди? Загляни минуток через десять, я вчера какрискукку1 делала, угощу к чаю. Чай-то есть, нет? Ты в «Райпо» чего по пути не заглянула-то? Уже семь, Соболиха закроет через час, до девяти никогда не досидит. Чаю тоже дам! А там же у вас…

– Спасибо! – прервала её Агата, толкая коляску в подъезд.

Пружина натянулась, заскрипела и захлопнула дверь за спиной. Из-за створки всё ещё доносился голос соседки.

– …Грязищи, поди, кошмар! – причитала она. – Пылесос хоть дам, загляни!

Подъезд, скудно освещённой одной лампочкой над входом, пах пылью от старого вытоптанного ковра, кошками и сухим деревом. Выкрашенные в бордовый ступеньки с резным поручнем уходили на тёмный второй этаж. Оттуда маняще пахло сырниками и слышался отзвук телевизора.

Агата обошла лестницу и остановилась возле затёртой белой двери. Опустив на пол сумку с рюкзаком, она открыла боковой кармашек последнего и извлекла из него целлофановый пакет с завёрнутым длинным ключом.

Замок на удивление легко поддался и щёлкнул. Помедлив, Агата толкнула дверь. В нос сразу ударил многоуровневый запах запустения. Знакомые очертания мебели терялись в полумраке из-за недостатка освещения. Ощетинившиеся пылью многолетние нити паутины сделали окна матовыми. В прорывавшихся сквозь них лучах серого света, точно в мутной воде, бесчисленные пылинки, гонимые холодным воздухом снизу, плыли вверх под притолоку.

Шаря по памяти рукой на стене, Агата тянулась слишком высоко и не сразу нашла выключатель. Люстра не зажглась.

Некогда яркие обои в мелкий цветочек поблекли и местами отклеились, повиснув скрученными сухими листьями. Кое-где в пылевом ковре на полу белела обсыпавшаяся со стен и потолка штукатурка.

За завесой из спёртых запахов грязи, сухой бумаги и гипса узнавался едва уловимый древесно-сладковатый аромат родного дома. Агата его совсем забыла.

Наощупь отыскав табурет под вешалкой и проверив его прочность, она поднялась повыше, чтобы включить электропробки. Они оказались на месте. Тугие белые кнопки поддались не с первого раза.

Лампочка вспыхнула с тихим жужжанием. Её желтоватого света недоставало, чтобы осветить пространство полностью, из-за чего мрак вокруг будто сгустился сильнее.

Агата застыла на месте, увидев, как посреди зала серело сгорбившейся спиной нечто огромное. Распознать в увиденном мебель у Агаты не получалось, но она пыталась мыслить рационально. В закрытую квартиру никак не мог попасть никто размером с лошадь. Да и зачем? Чтобы спать лёжа на полу посреди комнаты?

Воображение при этом дорисовывало неизвестному уши и вздымающийся от ровного дыхания живот. Мягкий от пыли пол тихонько поскрипывал под ногами. Агата вдруг остановилась, предположив, могла ли это быть корова. Нечто замерло и больше не двигалось, едва заметно поблёскивая полупрозрачным углом.

Смело шагнув в зал, Агата зажгла свет и там. Из трёх лампочек в люстре работали две. Посреди комнаты сразу проявился заботливо отодвинутый кем-то от стены и накрытый парниковой плёнкой диван. Должно быть, соседи позаботились.

Простынями накрыли и телевизор, и компьютерный стол. А вот для стенки никакой защиты не подыскали – пыль и пауки забрались даже внутрь, опутав серым пухом бокалы, чайный сервиз, подсвечники и книги. За стеклянными дверцами они выглядели, будто произведения современного искусства из синтетического меха.

В аналогичную экспозицию превратилось и содержимое кухонных шкафов. Из верхних пахло застарелыми пряностями. А вот отключенный от сети холодильник остался чистым и был пуст, за исключением одинокой банки горчицы, которая совершенно не потеряла внешнего вида. Её Агата сразу же отправила в мусорное ведро.

Чистыми остались и внутренние части духовки с микроволновкой. А вот снаружи всю кухонную мебель уже нужно было не протирать, а пылесосить.

Искать пылесос в захламлённой кладовой оказалось бесполезно – его Агата решила всё же одолжить у тёти Наташи.

Распахнув окно в зале, Агата подкатила к нему коляску с отцом и зафиксировала тормоза. Только в этот момент она заметила, что футболка на его груди стала мокрой от сочащейся изо рта кисло пахнущей слюны. Пришлось искать сменную футболку в его сумке. Там же Агата наткнулась и на радиоприёмник.

После переодевания она вручила его отцу. Тот, словно и не терял никогда рассудок, ловко щёлкнул переключателем, начал искать радиостанцию. Заиграла музыка, но он перескочил дальше, вслушался в шум, миновал вечерний выпуск новостей, опять послушал шипение.

Наблюдавшая за ним некоторое время Агата поняла, что радиостанции ему не интересны, а вот шум казался привлекательным – он точно пытался что-то в нём расслышать. Это единственное, что его вообще интересовало – и в интернате, и по пути в Калмаранту, и здесь, дома. Сам дом ему был безразличен.

Агата медленно положила ладонь поверх его, сжимающей приёмник.

– Пап, что с нами произошло тогда? – спросила она. – Ты помнишь?

Он поглядел на неё.

– Ты пропала, – прокряхтел он.

– А теперь нашлась, – улыбнулась Агата.

– Нет, – не согласился отец. – Ты ещё там.

Агата последовала за его взглядом в распахнутое окно, выходившее на овраг, над которым рыжела автобусная остановка. А за ней каскадами, заслоняя горизонт, высилась темнеющая с каждым новым рядом елей и сосен тайга. Между домом и оврагом лениво топталась Рушко.

Вернувшись к поиску одного ему известного сигнала, он больше не заговорил. Его глаза потухли. Челюсть отвисла под собственной тяжестью, и из наполовину беззубого рта опять потянулась слюна. Пришлось подвязывать челюсть найденным в шкафу пыльным платком.

Аккуратно сняв с компьютерного стола простыни, Агата уложила их в центр дивана и завернула в лохматую от пыли плёнку. Свёрток получился внушительный и тяжёлый – она с трудом вынесла его из квартиры, силясь не уронить, и понесла к мусорным контейнерам, которые находились возле гаражей ниже по улице.

На обратном пути, войдя в подъезд, она едва не налетела на женщину в халате и шлёпках.

– Ты кто такая?! – взвизгнула незнакомка, не позволяя пройти. – Чего таскаешь у Сафоновых?

– Так я и есть Сафонова.

– Да ну-у-у, – протянула женщина. – Дальняя?

– Вас это волновать не должно, – ответила Агата.

Она юркнула между ней и стеной.

– А ну стоять, участкового вызову! – крикнула вдогонку женщина.

На шум из своей квартиры выглянула тётя Наташа.

– Ты чего орёшь тут резаной? – гаркнула она. – Не слушай Людку, Агат, ступай к домой… А ты давай иди к себе на этаж! Опять галоши умыкнуть хочешь?

– Ой, больно нужны мне твои лапти! На тебя тоже Стаса вызову, самогонщица!

– Чего-о-о?! – возмутилась тётя Наташа.

Агата захлопнула за собой дверь, однако ругань хорошо слышалась и из квартиры.

– А что, думала не чую, как жомом свекольным пахнет?! – злорадствовала Людка. – Весь дом вчера протушила!

– Да я какрискукку готовила!

– Ты?! – хохотнула Людка. – Да ты муку с солью перепутаешь!

– Ну я тебе, зараза, всыплю сейчас, чего надобно! – взъярилась тётя Наташа. – Не боись, не перепутаю!

Людка взвизгнула. Послышался топот по лестнице. Что-то громыхнуло об стену.

Борис Афанасьевич продолжал крутить туда-сюда колёсико шипящего приёмника.

Вдруг в дверь постучали. Агата дёрнулась от неожиданности.

– Мне бы твоё спокойствие, пап, – вздохнула она.

За дверью стояла довольная собой тётя Наташа с пакетом и небольшим термосом, с которого наскоро стирала пыль. Его, как поняла Агата, та и запустила в Людку.

– Ну как вы, расположились? – спросила тётя Наташа, заглядывая внутрь через плечо Агаты. – О-о-о, да, пылесос необходим, я принесу… А это вот вам подкрепиться, тут вот чай горячий и какрискукка!

Последнее слово она буквально прокричала. Агата аж отшатнулась – до того резануло по ушам.

– Слышишь, придурь?! – прокричала она в потолок. – Какрискукку с чаем принесла Сафоновым!

– Спасибо, – поблагодарила Агата.

– Ты знаешь, Людка эта, бестолочь скандальная, житья тебе не даст, будешь молчать, – заговорщицки понизив голос, сказала тётя Наташа. – Ты сразу её на хер шли или это… Со стакана в морду плесни сразу чего-нибудь, чтобы подойти боялась. Она в тот раз вон, тряпки свои кухонные с окна трясла, и мне всё на подоконник через форточку, ну так я как подметала дома, потом совочек вот с мусором и оставила у двери. А как стерва эта вышла наутро в магазин – на безмозглую башку её и высыпала и ещё совочком так сверху…

Тётя Наташа шлёпнула ладонью по кулаку и хохотнула.

– С тех пор тряпьё не трусит в окно, – добавила она.

– Да мне скандалы не нужны…

– Ой, ей зато, паскуде, как воздух нужны, вот увидишь ещё, – махнула рукой тётя Наташа. – Позже поговорим, у меня там молоко кипятится.

Агата отнесла термос с реповым пирогом на компьютерный стол – пока единственную кроме дивана свободную от пыли поверхность в квартире. На полке над дисплеем она увидела аппаратуру отца – любительскую радиостанцию с микрофоном и наушниками, а также ещё несколько неизвестных ей устройств со шкалами и стрелками. Увлечение радиосвязью – немногое из того, что она помнила об отце. Она не знала, способен ли тот теперь был сообразить, как пользоваться передатчиком, но на всякий случай, пока тот не заметил, решила спрятать оборудование. Смотав провода, Агата сложила устройства одно на другое и понесла в свою детскую комнату. После окончания уборки по её плану все эти радиоприблуды следовало спрятать в кладовой повыше – туда, докуда отец не смог бы дотянуться.

Толкнув спиной дверь, она опустила радиооборудование прямо на громыхнувшие доски скрипящего пола рядом с накрытой плёнкой односпальной кроватью. По размеру она подходила и для взрослого, поэтому Агата решила, что ночевать будет здесь. К тому же, выходящее на сторону озера окно казалось ей более безопасным, чем окно зала, за которым гуляла агрессивная Рушко.

Оглядев комнату, Агата поняла, что находилась прямо внутри своего воспоминания о детстве. Если бы не пыль и паутина кругом, она могла бы даже на секунду поверить, что действительно перенеслась в прошлое.

На кровати из-под пыльной парниковой плёнки на неё глядела чёрными глазами-бусинками кукла Яша, способная запоминать разговоры. Мягкие игрушки в ряд сидели на подоконнике – тут были и тигрёнок Шмель, и щенок Полынь, и лисёнок Репо. Она поглядела в их тоскливые искусственные глаза. Много лет игрушки сидели напротив двери, ожидая, когда та вновь распахнётся, и теперь увидели перед собой взрослую девушку, которая больше ни за что не сядет с ними играть.

Раскрытые и незавершённые раскраски на столе лежали рядом с теперь уже стареньким планшетом, на котором засохшим прямоугольным камешком без фантика лежала надкусанная шоколадная конфета.

Над кроватью, вобрав в себя столько грязи, сколько мог, висел толстый ковёр с абстрактным симметрическим рисунком. Было в нём что-то фрактальное – завитушки воспроизводили себя в разных масштабах, складываясь в узнаваемые формы. Вот будто детские ладошки, а здесь солнце с лучами.

Как в детстве перед сном Агата провела пальцем по узору. Огрубевший со временем ворс отозвался шуршанием, точно зубная щётка, пыльцой запуская к потолку столбик грязи.

В дверь снова постучали. Агата распахнула её, даже не взглянув в глазок. Как и ожидала, увидела тётю Наташу с пылесосом.

– А ты как, насовсем или продавать будешь квартиру-то? – спросила она, просунув голову в коридор и оглядев его. – Тут останешься?

– Скорее всего останусь, – ответила Агата, забирая пылесос.

– Это тебе тогда нужно к Соболихе сходить в «Райпо», – подсказала соседка. – Глядишь, возьмёт продавцом. Работа-то нужна ведь, жить-то на что будешь? На папкину пенсию?

Это была одна из тех проблем, над решением которых Агата планировала подумать позже. Работа ей действительно была нужна, желательно такая, которую можно совмещать с уходом за отцом и поиском правды о пропаже мамы.

– Я через интернет буду работать, – соврала Агата. – Удалённо.

– А если отключат?

– Ну не навсегда же.

– Много ты видала в свои годы, – хмыкнула тётя Наташа. – Я вон, радиоточку когда ставила, думала на всю жизнь, а ведь отключили полвека назад и с концами.

Она задержала взгляд на вслушивающемся в шипящее радио Борисе Афанасьевиче.

– А радиоточка всегда хорошо ловила сигнал, – добавила тётя Наташа. – Телевизор твой, кстати, ничего показывать не будет, но ты не выкидывай.

– Откуда вы знаете?

– Да потому что отключили телевидение старое, – со знанием дела пояснила тётя Наташа. – В администрации на почте приставку купишь, и всё заработает… Так что и интернет твой не навсегда, это ты ещё увидишь. Правильно я говорю, Борис Афанасич? Правильно… А на первое время можно и на деньги с машины пожить.

– С какой машины? – не поняла Агата.

– Так вон, с отцовой. Или ты сама ездить будешь?

– Да нет, я и не умею. Не думала как-то про машину…

– А ты подумай, у меня и покупатель найдётся, – воодушевилась тётя Наташа. – Племянника моего, Андрюшку, помнишь? Бегали ещё вместе тут в шортиках по пыли.

Агата не помнила, но на всякий случай кивнула, чтобы избежать лишних рассказов.

– Ну вот, сейчас живёт тут неподалёку – в Рыбреке, там же на комбинате работает, – рассказала соседка. – Как раз машину себе подыскивает… Ладно, побежала я, у меня там утюг стоит греется, шторы глажу.

Она скрылась в квартире напротив. Агата решила начать уборку с зала, где первым делом сняла шторы, пропылесосила потолок и стены, а затем убрала пыль с пола. Контейнер приходилось вытряхивать в мусорное ведро трижды, прежде чем результат показался более-менее удовлетворительным.

– Ну, настало время и перекусить, да, пап? – предложила Агата.

Развернув его в кресле и сев напротив на стул, она извлекла из пакета кусок пирога. Поднесла его ко рту Бориса Афанасьевича, но тот не стал отвлекаться от радио. Приёмник пришлось забрать. Только после этого он понял, что пришло время есть. Помогая себе трясущейся рукой, он потихоньку съел кусочек, запивая чаем, который Агата налила в крышку от термоса.

– Вот и молодец, – похвалила Агата, вручая отцу долгожданный приёмник.

Вернувшись со стулом к компьютерному столу, она достала кусок какрискукки для себя. Пирог показался ей особенно вкусным – в меру солёным, одновременно с тонкой горчинкой и сладостью репы в нежном, маслянистом тесте. А вот чай был самым обыкновенным, но длительное распаривание в термосе ему пошло на пользу.

Попивая его, Агата оглядела уже мелковатый по современным меркам монитор, проводные мышь с клавиатурой, коробки с дисками. А затем открыла верхний ящик и увидела внутри стопку тетрадей. Под ними в бумажных конвертах лежали какие-то разноцветные камешки, фрагменты тканей с традиционными вышивками, старые украшения. Все конверты были подписаны от руки: «двусторонний шов», «тамбур2», «кольца», «секерё3».

Один за другим Агата перекладывала конверты, пока не наткнулась на два выбивающихся из общей массы. На одном мама написала: «угли нойда». Открыть его без повреждений не получилось – он оказался заклеен. Надрыв прошёл до середины, явив горсть разноразмерных чёрных угольков. Запах гари у них отсутствовал.

Второй, самый пухлый конверт, был подписан: «ларец из „мёртвого“ зеркала». В нём хранилась плоская деревянная шкатулка. Все её поверхности изнутри, включая крышку, обклеили зеркалами – почти обыкновенными, только тусклыми.

Не поняв предназначения шкатулки, Агата сложила в него разорванный конверт с углями, опустила обратно в ящик и вернулась к тетрадям. В них оказались мамины записи из многочисленных экспедиций по карельским глубинкам. Агата с интересом вытащила несколько тетрадей и бегло пролистала. Это были настоящие полевые дневники, плотно испещрённые строчка к строчке ровным мелким маминым почерком, зарисованные схематическими картами, странными ломанными символами, похожими на примитивизированные руны.

Она знала, что мама изучала местный фольклор, но в силу возраста не особо понимала, чем именно та занималась. Теперь же она прикасалась к её интересам и заново открывала для себя маму уже с другой, профессиональной стороны.