Котёл 50-х: Мамардашвили, Щедровицкий, Ильенков и машины мысли.

Валерий Антонов

Котёл 50-х: Мамардашвили, Щедровицкий, Ильенков и машины мысли.

Введение.

Что это за исследование.

Эта работа — не «изложение философии Мамардашвили» и не «историко-философское исследование» его взглядов. Её предмет иной: метод Мамардашвили как машина/организм, то есть совокупность операций, которые производят событие мысли. Мы вскрывали «приводные ремни» этого механизма — от трёхтактной структуры (расцепление символ точка) до образов (лента Мёбиуса, улитка, жар-птица) и режимов работы (рождение, исполнение, расшифровка).

Но прежде чем перейти к чертежу, необходимо сделать три предварительных замечания, без которых дальнейшее будет непонятно. Они касаются статуса философов у Мамардашвили, статуса нашей реконструкции и статуса самой философии в его понимании. Эти замечания — не «вступление» в привычном смысле. Они задают способ чтения, без которого последующие главы будут казаться «ещё одной системой», тогда как их задача — вскрыть практику, а не изложить учение.

Философы у Мамардашвили не идентичны реальным.

Первое, что нужно зафиксировать: Декарт, Кант, Пруст и Кузанский у Мамардашвили — не исторические лица, а точки входа в единый акт мышления. Это не «ошибка» и не «небрежность». Это сознательная стратегия. Сам Мамардашвили формулировал это предельно ясно: в философии «не бывает ничего нового», и если ты действительно помыслил мысль Декарта, то в ней «содержится всё» — и Сократ, и Платон, и Витгенштейн. Реальные философы у него суть «пустые формы», которые можно наполнить актуальным актом мысли.

Библиографическое описание «Лекций о Прусте» фиксирует это прямо: текст характеризуется как «любопытный образец философствующего литературоведения или, наоборот, философии, ищущей себя в жанре и языке литературы». Это не «разбор Пруста», а использование Пруста для решения собственных задач.

Критика это подтверждает. В 1992 году Валерий Подорога заявил: «встреча» Мамардашвили и Пруста не состоялась. Причина — Мамардашвили «полностью обошёл вниманием» тот факт, что эпопея Пруста писалась в состоянии тяжёлой астмы, которую писатель отказывался лечить и «как бы изживал своим письмом». Мамардашвили берёт прустовское понятие «перебои сердца», но использует его для «чистой ситуации мысли», отвлекаясь от телесного и биографического контекста. Исследователь Алешин критиковал Мамардашвили за установку на выявление того, что философы «на самом деле думали, в отличие от написанного и сказанного ими». С точки зрения истории философии — это неприемлемо: теряются различия в «ходах мысли, способах развёртывания и оформления, терминологическом аппарате».

Но эта критика бьёт мимо цели, если оценивать Мамардашвили по критерию историко-философской точности. Он сам не претендовал на «точность». Его целью было не понимание Канта, Декарта и т. д., а «воспроизведение и реактуализация события "реальной философии"». Он сам оговаривал: «я не буду рассказывать или пересказывать содержание философских учений... я постараюсь просто дать вам почувствовать, что такое философия». Декарт у него — не «исторический Декарт», а мыслитель, чей акт можно повторить. Исследование Кебуладзе показывает: Мамардашвили «феноменологизирует» Декарта, переинтерпретируя его в терминах трансцендентальной феноменологии Гуссерля. Это не «искажение», а сознательный перевод на другой язык.

Это замечание задаёт первый принцип чтения: не искать в последующих главах «точного изложения» Декарта, Канта или Пруста. Искать акт мысли, который Мамардашвили совершает через них. Если читатель будет ждать «истории философии», он не увидит «машины». Если он увидит «машину», он поймёт, почему «точность» не была целью.

Наша реконструкция — не документ.

Второе замечание касается статуса нашей работы. Двадцать четыре главы вскрывали структуру метода. Но эта структура — не «учение Мамардашвили», которое можно «изложить». Это наша реконструкция, которая работает, но не является цитатой. В главе 23 мы провели строгое различение между документом и реконструкцией. Здесь достаточно зафиксировать: «жар-птица» и «улитка» не документированы в источниках о Мамардашвили; связка трёх режимов (рождение — исполнение — расшифровка) и трёхтактная структура (расцепление символ точка) — наша работа. Документированы: «мёбиусная сетка», символ как «избыток», «недостаток символизма», событие сознания, социальная алхимия, предельное состояние, «жизнь есть усилие во времени».

Это различение — не «академическая осторожность». Это этический акт, без которого работа рискует стать «социальной алхимией» — изживанием себя в терминах, которые мы сами создали. Мамардашвили работал против десимволизации: против превращения символа (пустой формы) в знак (готовое содержание). Наша реконструкция должна оставаться пустой формой, то есть не выдаваться за содержание.

Это замечание задаёт второй принцип чтения: не принимать наш «чертёж» за «учение Мамардашвили». Чертёж работает, пока читатель помнит, что это чертёж. Как только он становится «знаком» — «готовым ответом» — он перестаёт работать. В главе 23 это различение будет проведено с максимальной строгостью; здесь достаточно зафиксировать его как условие чтения.

Близость с другими философами: резонанс, а не «влияние».

Третье замечание касается места Мамардашвили среди других мыслителей. Мы не искали «последователей» или «влияния». Мы искали резонанс — совпадение в точке, где мысль становится событием.

С Хайдеггером параллель наиболее документирована. Сравнительное исследование (Самарский университет) формулирует общее ядро: и Хайдеггер, и Мамардашвили утверждают, что мышление всегда соотносится с бытием, а мысль — это не «интеллектуальная деятельность в голове», а присутствие человека в мысли. Различие — в акцентах: Хайдеггер интересуется началом (как человек оказывается «затронут» бытием), Мамардашвили — результатом (как в акте мысли схватывается «законченный план бытия»). Исследование в журнале «Sententiae» показывает: интерпретируя Декарта, Мамардашвили опирается на хайдеггеровский перевод cogito. Хайдеггер предлагал переводить «cogito» не как «мыслю», а как «представляю» (vorstellen). Мамардашвили следует этому ходу, утверждая, что в cogito нет «импликации», а есть событие присутствия. Но есть и фундаментальное расхождение: соглашаясь с Хайдеггером в том, что истина есть открытость, Мамардашвили ищет опору не в «почве» и «корнях», а в нравственности и «сердце». Это различие между онтологией места и этикой усилия.

С Ясперсом функционально совпадает понятие «пограничной ситуации» (Grenzsituation) и мамардашвилевское «предельное состояние». Различие: Ясперс требует трагического потрясения, Мамардашвили настаивает на возможности трансформации через волю и усилие в любой ситуации. С Витгенштейном параллель зафиксирована в академическом сборнике 2022 года: исследователи сопоставляют «граничный опыт» и трансценденталии. С Фуко точка сближения — динамическое понимание становления субъекта: и у Фуко («субъективация»), и у Мамардашвили («собирание» субъекта) мы находим процесс, а не готовую «субстанцию». С Бодрийяром — неожиданная, но документированная параллель: восприятие современности как катастрофы, дискретное понимание истории, общий набор метафор («чёрная дыра», «масса», «зомби»). Различие — в стратегии: у Бодрийяра мысль-событие радикальна, у Мамардашвили событие-мысль укоренено в универсалиях культуры.

Среди отечественных философов наиболее прямая связь — Валерий Подорога (1946–2020). Его «аналитическая антропология» выросла из встречи с Мамардашвили: Подорога говорил, что именно Мамардашвили «показал, что есть другие средства быть философом, чем те, что существовали в советское время». Исследователи выделяют две «полярные» линии в мысли Подороги: Эйзенштейн (эксперимент) и Мамардашвили (ценность индивидуального усилия и рефлексии как философской процедуры).

Все эти параллели подтверждают: метод Мамардашвили не является «системой», которую можно «продолжить» или «опровергнуть». Он есть практика усилия, которая резонансирует с другими практиками и передаётся через прямой контакт. Близость здесь — не «сходство взглядов», а совпадение в точке, где мысль становится событием.

Это замечание задаёт третий принцип чтения: не искать в последующих главах «влияния» или «школы». Искать резонанс — точку, где мысль Мамардашвили совпадает с мыслью другого, не будучи её «продолжением». Это уточняет понимание «жар-птицы»: она вспыхивает не в «учении» и не в «тексте», а в точке, где читатель совершает своё усилие.

Структура работы.

Работа делится на шесть частей. Каждая часть отвечает на определённый вопрос, и каждый шаг аргументирован: мы не «пересказываем» Мамардашвили, а вскрываем операции, которые производят событие мысли.

Часть I (главы 1–3) строит чертёж метода. Глава 1 начинает с исходного обзора: Лосев и Мамардашвили, сходство и различие, логос как живая мысль. Это точка входа в проблему. Глава 2 вскрывает трёхтактную структуру: расцепление, символ, точка. Это не «три понятия», а три одновременные операции, которые производят событие. Глава 3 вскрывает топологию, поле и окрестности точки — те понятия, через которые Мамардашвили описывает, где и как случается акт мысли.

Часть II (главы 4–9) разворачивает хронологию курсов. Глава 4 — античность, где впервые документирована «мёбиусная сетка» как производящая структура. Глава 5 — Пруст, где точка присутствия становится «расшифровкой» знака. Глава 6 — Декарт, где точка становится «исполнением» в акте cogito. Глава 7 — Кант, где точка становится «критикой» «прилепленности» к миру. Глава 8 — Кузанский, подземный слой, который даёт онтологическую предпосылку топологии точки. Глава 9 — неклассическая рациональность, где метод становится эксплицитным.

Часть III (главы 10–12) вскрывает три образа, которые делают чертёж наглядным. Глава 10 — лента Мёбиуса, топология одной поверхности. Глава 11 — улитка, механизм индивидуации (реконструкция). Глава 12 — жар-птица, энергия события (реконструкция). Каждый образ отвечает на вопрос, который предыдущий оставил открытым: лента даёт поверхность, улитка даёт механизм возникновения формы, жар-птица даёт энергию, которая заставляет механизм работать.

Часть IV (главы 13–16) описывает режимы работы механизма. Глава 13 — аффективный модус, где «животные духи» становятся механизмом, а великодушие — «взрывающейся миной». Глава 14 — социальный модус, где «социальная алхимия» становится коллективной формой иллюзии, а «со-бытие» — пустой формой совместности. Глава 15 — онтологический модус, где сознание становится «сферой», а символ — «вещью на границе». Глава 16 — «физическая метафизика», где совесть становится «причиной самой себя», а индивидуация — остановкой преобразования.

Часть V (главы 17–22) проводит различения, которые нельзя стирать. Глава 17 — предел vs. событие сознания: это разные уровни, а не два режима одного механизма. Глава 18 — три режима (рождение, исполнение, расшифровка): они параллельны, а не иерархичны. Глава 19 — топос vs. ноогенная машина: структура входа vs. структура использования. Глава 20 — решимость vs. труд: энергия пребывания vs. энергия удержания. Глава 21 — иллюзия и пустая ячейка: заполнение пустоты знаком при отсутствии усилия. Глава 22 — усилие как ответ на зов места, а не «выбор».

Часть VI (главы 23–24) замыкает работу. Глава 23 проводит строгое различение между документом и реконструкцией. Глава 24 собирает всё в итоговую схему: три такта × три режима × три образа. Приложения содержат сводные описания документированных опор, реконструкций, хронологии курсов и глоссарий.

Принцип раскопок

Мы начали с общего обзора, затем развернули хронологию, затем построили чертёж, затем привлекли образы, затем обнаружили скрытые пласты и проблемы. Этот путь — не «линейное изложение», а раскопки: каждый слой открывал то, что было скрыто под предыдущим.

Принцип, который мы старались соблюдать: не выдавать реконструкцию за документ. Там, где мы реконструировали (жар-птица, улитка, связка трёх режимов), мы это фиксировали. Там, где документ подтверждал (мёбиусная сетка, символ как избыток, недостаток символизма), мы это указывали.

Это не «скромность». Это условие того, чтобы работа оставалась живой мыслью, а не «социальной алхимией» мысли. Мамардашвили говорил: «Жизнь как таковая относится к числу невозможных вещей. Но когда я это говорю, я вовсе не утверждаю, что её нет. Она есть, но это удивительно, потому что она невозможна». Наша работа — тоже невозможная вещь. Но она работала, пока мы её строили.

Переход к части I. Теперь, когда принципы чтения заданы, можно перейти к главе 1: Лосев и Мамардашвили, сходство и различие, логос как живая мысль. Это точка входа в проблему, которую последующие главы будут разворачивать.

Пролог. Котёл 50-х

1

В начале был не метод. В начале был спор.

Пятьдесят второй год. Философский факультет МГУ. Четверо — Зиновьев, Щедровицкий, Мамардашвили, Грушин — собираются в комнате, где пахнет старыми книгами и табаком. Они называют себя «диалектическими станковистами». Название — из «Золотого телёнка», где так называют художников, изображающих вождей из гаек и сена. Это ирония, но и точное указание: они собираются строить философию из подручного материала, из «гаек» и «сена» логики.

Они не пишут систему. Они оттачивают оппозиции. Щедровицкий вспоминал: «Мы часто фланировали по улице Горького… именно здесь, в этом постоянном движении, оттачивались оппозиции, мысли». Мамардашвили говорил иначе: «Наша общность возникла по гусарским каналам. Какая-то струйка свободы продолжалась… мы все ходили по краю бездны».

Это не «кружок» в академическом смысле. Это котёл, в котором мысль кипит и не находит готовой формы. Пять лет — с 1952 по 1957 — они строят «новую логику», которая должна быть одновременно теорией мышления и методологией науки. Всё это — на материале «Капитала» Маркса, в котором они видят образец диалектического метода.

2

Но главное — не то, что они строят. Главное — от чего они отталкиваются.

В том же году, в той же Москве, Эвальд Ильенков пишет работу о «тождестве мышления и бытия». Для него это не «теория». Это пароль на право входа в научную философию. Если мышление не тождественно бытию, ты — не философ.

Кружок отвергает Ильенкова. Не потому, что он «неправ» в деталях. Потому, что он онтологизирует приёмы мышления — трактует их как свойства самой действительности. Для «станковистов» мысль — это не «свойство бытия». Это операция, которую можно разобрать, увидеть, построить.

Зиновьев формулирует: «Мысль есть обязательно связь абстракций. Тип этой связи и есть то, что мы будем называть типом, видом, формой или приёмом мысли». Это — не «отражение». Это техника.

Мамардашвили запомнит это навсегда. Но пойдёт дальше.

3

Пятьдесят седьмой год. Котёл распадается.

Причины — и научные, и личные. Щедровицкий уходит в «инженерию мыследеятельности» — он хочет организовывать коллективное мышление, строить схемы, которые позволят людям решать задачи. Зиновьев уходит в логику, а потом — в литературу. Грушин — в социологию.

Мамардашвили уходит в одиночество.

Это не биографическая случайность. Это философский акт. Он уходит от «содержательной дружбы» — от совместного мышления, которое случается «здесь и теперь», — чтобы найти то, что кружок не мог дать: личный акт мысли, который не гарантирован ни коллективом, ни методологией.

В пятьдесят восьмом он защищает диссертацию. Ильенков — официальный оппонент. Он называет представление Мамардашвили о принципе тождества мышления и бытия «нелепо-карикатурным». Мамардашвили не спорит. Он отделяет сознание от бытия. Не «отражает» бытие, не «тождественно» ему — а случается, как особая реальность, не сводимая ни к природному, ни к общественному.

Это и есть разрыв. Не с Ильенковым лично. С самой идеей, что мысль можно «вывести» из бытия или «организовать» коллективно.

4

Что остаётся от котла?

Привычка к расцеплению. «Оттачивать оппозиции» в постоянном движении — это позже станет «отсеканием чужой мысли» в «Картезианских размышлениях». Сомнение у Мамардашвили — не «метод» и не «приём». Это эхо кружковских споров, перенесённое внутрь одного человека.

Понятие «приёма мысли». От Зиновьева останется представление о том, что мысль технична, что её можно «разобрать» на операции. Но у Мамардашвили это станет символом — не «операцией», а «пустой формой», которая производит человека. Различие принципиальное: «приём» работает с содержанием, «символ» — с бытием.

Опыт «содержательной дружбы». Мамардашвили видел, как мысль рождается в совместном усилии — и как она распадается, когда усилие прекращается. Это останется с ним навсегда: в лекциях, где он говорит со слушателями как с «друзьями по мысли», и в формуле «жизнь есть усилие во времени» — потому что он знал, что без усилия жизнь распадается.

5

Котёл 50-х — это не «исторический контекст». Это исходная точка метода, который мы будем вскрывать на протяжении двадцати четырёх глав.

Мамардашвили ушёл из кружка, чтобы найти то, что кружок не мог дать: точку присутствия, в которой мысль случается, как личный акт. Но он никогда не забывал того, что видел в котле: мысль — это не «система» и не «отражение». Это событие, которое может случиться или не случиться. И если оно не случается, место заполняется иллюзией — «социальной алхимией», против которой он будет бороться всю жизнь.

Вот почему этот пролог стоит в начале. Не потому, что он «объясняет биографию». Потому, что он объясняет ставку: за что Мамардашвили боролся и против чего. Без этой ставки чертёж, который мы построим дальше, будет казаться «ещё одной системой». А он — не система. Он — след котла, который погас, но не остыл.

Переход к части I. Теперь, когда ставка сделана, можно перейти к главе 1: Лосев и Мамардашвили, сходство и различие, логос как живая мысль. Это точка входа в проблему, которую последующие главы будут разворачивать.

ЧАСТЬ I. ЧЕРТЁЖ МЕТОДА

Глава 1. Исходный обзор: философия как живая мысль

Тезис главы

Алексей Лосев и Мераб Мамардашвили принадлежат к разным эпохам, разным традициям и разным способам философствования. Лосев строит систему на религиозно-метафизических основаниях, Мамардашвили работает в пространстве неклассической философии сознания. Но между ними есть точка, в которой они сходятся с точностью, достаточной для того, чтобы сделать её исходной для всего дальнейшего анализа: оба понимают логос как живую мысль, а не как средство выражения, отдельное от мысли. Эта точка — не «влияние» и не «сходство взглядов», а общая для обоих интуиция о том, что философия начинается там, где слово перестаёт быть знаком и становится актом.

1.1. Лосев: символ как онтологическая структура

Лосев подходит к символу изнутри традиции, которую можно назвать онтолого-феноменологической. Его отправная точка — не сознание и не язык как система знаков, а бытие и его самовыявление. Символ у Лосева не отсылает к реальности и не обозначает её: он есть способ, которым сущность является в ином, оставаясь при этом невыразимой в своей глубине. Миф, имя, символ, личность, энергия сущности — эти категории разворачиваются у него по принципу эманации из единой точки, и каждая из них укоренена в бытии так же, как и то, что она выражает.

Ключевое следствие для нашей темы: символ у Лосева онтологичен. Он не «пустая форма», не инструмент сознания, а структура бытия, которая схватывается мыслью только в акте приобщения. Логос Гераклита, как показывает сопоставительное исследование, Лосев трактует как «символ, философему, выражающую непреодолимый закон космической жизни, являющийся вместе с тем божественной мыслью». Это символ в полном смысле: он не указывает на закон, а является им в слове.

1.2. Мамардашвили: символ как «пустая форма» сознания

Мамардашвили подходит к символу с противоположной стороны — со стороны сознания, а не бытия. Исследование, специально посвящённое этой теме, формулирует различие предельно ясно: если у Флоренского и Лосева символ понимается в контексте русской метафизики Серебряного века, то у Мамардашвили символ — это «пустая форма», трансценденталия, благодаря которой оказывается возможным трансцендирование, порождение человека как духовно-нравственного существа. Символ у Мамардашвили не отсылает к метафизической реальности; он есть структура, или матрица, производящая смыслы, через которую становится возможной сознательная, духовная и моральная жизнь.

Это не «символизм» в традиционном смысле. Мамардашвили осуществляет абстрактный, или формальный, анализ символа: его интересует не конкретное содержание, а форма, внутри которой конституируется и структурируется «содержание сознания» . Символ работает как инструмент, а не как откровение.

1.3. Точка схождения: логос как живая мысль

Несмотря на это различие, сравнительное исследование фиксирует точку, в которой Лосев и Мамардашвили сходятся. Речь идёт об интерпретации логоса Гераклита. Лосев рассматривает логос как символ, выражающий космический закон и божественную мысль. Мамардашвили трактует логос как «производящее слово», символ философского мышления, актуализируя мысль Гераклита в связи с идеей возобновления опыта трансценденции в культуре. Но оба сходятся на том, что логос — это не просто слово, не средство выражения, существующее отдельно от мысли. Это живая мысль, возникшая в ситуации приобщения человека к языку.

Эта формула — «живая мысль» — является точкой входа для всего нашего дальнейшего анализа. Она означает, что философия у обоих мыслителей не является ни системой понятий (как у Гегеля), ни анализом языка (как у аналитиков), ни описанием опыта (как у феноменологов в узком смысле). Она есть акт, который совершается в слове и через слово, но не сводится к слову как к знаку.

1.4. Различие, которое нельзя стирать

Сходство в понимании логоса не должно заслонять радикального различия. Лосев ищет объективный Логос в структуре бытия: его символ онтологичен, его миф есть «в словах данная чудесная личностная история», его имя есть энергийная связь между сущностью и инобытием. Мамардашвили ищет экзистенциальный смысл в акте сознания: его символ — «пустая форма», его событие — «вспышка» понимания, его точка — место, где человек «втискивается между глыбами мира».