Гул земли. Киевская Русь (1054–1169)

Плотник почесал затылок и ушёл. А я остался у горна и долго смотрел на огонь. Я думал о том, как люди не хотят видеть очевидного. Как они верят в сказки о богатых охотниках, потому что это красивее, чем правда о хлебе и глине. Но правда — она в земле. В каждом зерне, что я вижу на рынке. В каждой корчаге, что я делаю. И я, гончар, знаю это лучше любого княжеского мудреца.

Война. Это слово я ненавижу. Не потому, что я трус. Я не воин, но я не боюсь смерти. Я боюсь того, что война делает с землёй. Она сжигает поля, вытаптывает посевы, разрывает дерн копытами. И когда полки проходят, земля остаётся израненной, как тело после битвы. Ей нужны годы, чтобы залечить раны. А мы — мы зависим от неё. От её милости.

Я вспоминаю прошлый год. Тогда в Киев пришла весть, что где-то под Черниговом брат пошёл на брата. Сначала это казалось далёким, как гром за лесом. Но потом беженцы потянулись к Киеву. Их было немного, но они были: женщины с детьми, старики, один или двое раненых, которых везли на телегах. Они стояли у нашего дома, у моей мастерской, и я выносил им воду. Вода в глиняной крынке — она холодная, тёплая только на ощупь. Они брали, пили и благодарили. А я смотрел на их лица и думал: «Вы — тоже земля. Вы — тоже глина. И когда вы уйдёте, ваши кости лягут в меня, и я буду хранить вас, как храню черепки».