Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42.

Путь Хайдеггера

Том 7. Путеводитель по GA 38—42.

Валерий Антонов

© Валерий Антонов, 2026

ISBN 978-5-0070-2270-5 (т. 7)

ISBN 978-5-0070-1899-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

1. Мысль на перепутье: почему 1934—1936 годы?

Историки философии нередко уподобляют творческий путь крупного мыслителя зданию, части которого последовательно надстраиваются, или ландшафту, открывающемуся взгляду с разных вершин. Однако в случае Мартина Хайдеггера наиболее адекватной метафорой оказывается образ, подсказанный им самим, — водоворот. Мысль Хайдеггера редко движется линейно; она вовлекает в свое течение целые пласты традиции, сталкивает их друг с другом, увлекает на глубину, чтобы затем, обогащенная пройденным, вновь выйти к свету — но уже в иной точке и с иным пониманием. Период, которому посвящена эта книга, — с летнего семестра 1934 года по летний семестр 1936 года — являет собой, пожалуй, самый напряженный и судьбоносный водоворот во всей биографии мыслителя.

В эти четыре семестра Хайдеггер, уже автор «Бытия и времени» (1927), но еще не «поздний» Хайдеггер, прочитывает пять лекционных курсов, каждый из которых представляет собой не просто изложение очередной темы, а решающий шаг в трансформации самого способа философского вопрошания. Это курсы: «Логика как вопрос о сущности языка» (лето 1934 г., GA 38), «Гёльдерлиновы гимны «Германия» и «Рейн»» (зима 1934/35 г., GA 39), «Введение в метафизику» (лето 1935 г., GA 40), «Вопрос о вещи. К учению Канта о трансцендентальных основоположениях» (зима 1935/36 г., GA 41) и, наконец, «Шеллинг: О сущности человеческой свободы (1809)» (лето 1936 г., GA 42). Взятые вместе, эти работы образуют уникальную по своей плотности и связности серию, в которой совершается решающий поворот (Kehre) от фундаментальной онтологии «Бытия и времени» к тому, что позже будет названо бытийно-историческим (seynsgeschichtliches) мышлением.

О каком повороте идет речь? В «Бытии и времени» вопрос ставился о смысле бытия вообще, а горизонтом для его понимания была объявлена временность человеческого Dasein. Теперь, в середине 1930-х годов, горизонт радикально расширяется. Временность превращается в историчность, а единичное Dasein начинает осмысляться как бытие исторического народа, вброшенное в судьбу Запада. Язык перестает быть лишь средством выражения результатов мышления и сам выдвигается в центр как пра-событие, в котором только и может быть учрежден мир. Сама философия отказывается от претензии быть строгой наукой или мировоззрением и начинает осознавать себя как стояние в «пред-полье вопросов» (Vorfragen), как вопрошающее обхождение бездн, из которого лишь предстоит родиться «другому началу» мысли.

Данная книга — не просто историко-философская реконструкция. Она представляет собой попытку пройти вместе с Хайдеггером этот путь, шаг за шагом, курс за курсом, прослеживая, как одно вопрошание с внутренней необходимостью порождает другое, как критика традиционной логики приводит к поэзии Гёльдерлина, как вопрос о бытии у греков оборачивается критикой новоевропейской науки у Канта, и как, наконец, метафизика зла у Шеллинга вскрывает последнюю границу всей западной онто-тео-логии.

2. Архитектоника водоворота: от логики к бездне свободы

Порядок рассмотрения, принятый в книге, соответствует хронологии лекций, но эта хронология сама обладает глубокой внутренней логикой, которую можно назвать логикой углубления и радикализации. Водоворот мысли Хайдеггера имеет отчетливую спиралевидную структуру.

· Точка входа: потрясение логики (GA 38). Путь начинается, казалось бы, с самой формальной и школьной из всех философских дисциплин — с логики. Но это начало обманчиво. Хайдеггер берет логику не как предмет для изложения, а как объект для «потрясения». Он показывает, что за видимостью вечных и нейтральных законов мышления скрывается судьбоносное для Запада решение: понимать λόγος как высказывание, то есть как нечто «наличное», и тем самым роковым образом забыть его изначальную сущность — быть «речью», в которой впервые открывается мир. Потрясение логики немедленно трансформируется в вопрос о сущности языка. А этот вопрос, прослеженный до конца, через анализ Selbst, народа и истории, приводит к новому определению логики как «заботы о правлении мира в событии языка». Водоворот закручивается, увлекая нас от поверхности формальных правил в глубину исторического бытия.

· Первое углубление: поэзия как учреждение бытия (GA 39). Следующий шаг — обращение к Гёльдерлину. Это не смена темы, а ответ на вопрос, поставленный в первом курсе. Если язык в своей сути есть не инструмент, а «правление мирообразующей середины», то где это правление можно увидеть в действии? Ответ: в поэзии, понятой не как культурная деятельность, а как пра-событие (Urgeschehnis). В лекциях о гимнах «Германия» и «Рейн» Хайдеггер разворачивает свой знаменитый метод «вхождения в область власти поэзии». Анализ «основной настроенности» (Grundstimmung) скорби и готовности, фигуры «полубога» как посредника между богами и людьми, и, наконец, самого поэтического слова как «вихря разговора» (Wirbel des Gesprächs) — все это служит конкретному раскрытию того, как поэзия учреждает бытие народа, его мир и его богов.

· Систематический центр: вопрос о бытии и ничто (GA 40). Достигнув в поэзии Гёльдерлина опыта изначального слова, Хайдеггер в следующем курсе делает шаг назад, чтобы заново и более радикально осмыслить сам фундамент философии — основной вопрос метафизики. «Введение в метафизику» — это систематическая реконструкция истории забвения бытия. Центральное место здесь занимает вопрос: «Почему вообще есть сущее, а не, наоборот, ничто?». Именно вторая часть этого вопроса — «а не ничто?» — производит решающий сдвиг, вводя все сущее в состояние «колебания» (Schwebe) и обнажая его бездонную хрупкость. Хайдеггер прослеживает, как бытие в греческой мысли постепенно «ограничивалось» через четыре великих различения (со становлением, видимостью, мышлением и долженствованием). Анализ достигает кульминации в истолковании хора из «Антигоны», где человек определяется как τὸ δεινότατον — самое жуткое, насильственное существо, которое своим вторжением в бытие впервые открывает историю.

· Конкретизация: Кант и рождение новоевропейской вещи (GA 41). От фундаментального вопроса метафизики Хайдеггер переходит к его конкретному приложению — судьбе вопроса «Что такое вещь?» в горизонте новоевропейской науки. Курс о Канте — это не историко-философский экскурс, а демонстрация того, как математический «проект» природы (воплощенный у Ньютона и обоснованный Декартом) предопределяет способ бытия всего сущего. Кант в этой перспективе оказывается мыслителем, который впервые эксплицитно выявил и обосновал этот проект в виде «системы основоположений чистого рассудка», открыв тем самым фундаментальный «промежуток» (das Zwischen) между человеком и вещью. Здесь вопрос о вещи окончательно преобразуется в вопрос о человеке как о том, кто дает вещам быть.

· Предельная точка: Шеллинг и бездна свободы (GA 42). Финальный курс этого цикла обращается к трактату Шеллинга «О сущности человеческой свободы». Это не просто еще одна глава в истории философии, а достижение той границы, где метафизика упирается в собственную невозможность. Шеллинг, по Хайдеггеру, — единственный, кто дерзнул построить «систему свободы» и ввел для этого фундаментальное различение «основы» (Grund) и «существования» (Existenz) в самом Боге, чтобы помыслить зло не как недостаток добра, а как позитивную онтологическую силу. Однако именно эта предельная попытка и вскрыла неразрешимую апорию: «жизнь» Бога и свобода как «Без-дна» (Ungrund) не вмещаются в рамки рациональной системы. Грандиозная неудача Шеллинга, понятая правильно, оказывается для Хайдеггера величайшим уроком, прямо указывающим на необходимость «другого начала» мысли.

Таким образом, последовательность курсов 1934—1936 годов — это не эклектичный набор тем, а строгое, хотя и не линейное, развертывание единой задачи: через критику традиции выйти к тому опыту бытия, который был утрачен в начале западной метафизики, и подготовить возможность нового мышления.

3. Сквозные нити и ключевые трансформации

Сквозь все пять курсов проходят несколько тем, каждая из которых в ходе этого «водоворота» претерпевает радикальную трансформацию. Проследить эти трансформации — одна из главных задач книги.

· Язык. Путь языка в этот период — это путь от скромного статуса оболочки для логических форм к роли самого средоточия бытийного события. В GA 38 язык еще «вопрошается» как неведомая область, искомое, которое не есть ни средство, ни предмет. В GA 39 он уже раскрывается в своей высшей мощи как поэзия — учреждающее сказание, в котором народ обретает мир. В GA 40 его грамматическая и этимологическая судьба становится ключом к истории забвения бытия. В GA 41 он служит путеводной нитью для определения вещности вещи. Наконец, в GA 42 различие между словом и молчанием, высказыванием и бездной Ungrund’а становится последней границей для всей метафизической традиции. Язык перестает быть функцией человека; напротив, человек сам оказывается тем сущим, чье бытие состоит в «говорении», в ответствовании на зов бытия.

· Время и историчность. «Бытие и время» поставило вопрос о временности как горизонте для понимания бытия. В лекциях 1934—1936 годов эта временность решительно понимается как историчность. В GA 38 вводится различие между исчислимым временем индивида и «изначальным временем народов». В GA 39 эта тема углубляется через понятие «сущностно долгого времени» на «вершинах» творящих и через связь «основной настроенности» с историческим свершением. В GA 40 вся западная метафизика предстает как единое историческое событие — история забвения бытия, или Seinsgeschichte. В GA 41 эта история конкретизируется как история «математического проекта». Наконец, в GA 42 историчность свободы и зла достигает измерения вечности, понятой как изначальная временность, в которой соотносятся «основа» и «существование». Dasein теперь — не просто временное, но насквозь историчное бытие, чья сущность заключается в возобновлении изначального решения.

· Истина. Трансформация понятия истины — одна из главных осей совершающегося поворота. Отталкиваясь от традиционного понимания истины как «правильности» (adaequatio), Хайдеггер последовательно восстанавливает ее изначальный смысл как несокрытости (ἀλήθεια). В GA 38 и GA 39 истина еще связывается с вопрошанием о «сущности» и с «основной настроенностью». В GA 40 дается развернутая история «обрушения несокрытости» у Платона и Аристотеля, когда истина из способа бытия самого сущего превращается в свойство человеческого высказывания. В GA 41 эта новоевропейская истина как «достоверность» (Gewissheit) и «правильность представления» анализируется на материале науки и Канта. В GA 42 сама свобода оказывается ключом к истине бытия: подлинное знание свободы — это не теория, а в-стояние в открытости истории. Истина перестает быть корреспонденцией и становится событием, в котором бытие выходит из потаенности и удерживается в открытости.

· Человек. Пожалуй, самый драматичный путь проделывает вопрос «Кто есть человек?». В GA 38 ответ дается через Selbst и решение быть народом. В GA 39 человек раскрывается как «поэтически жительствующий» на земле, чье бытие учреждается поэтами. В GA 40 дается самое «жуткое» определение: человек как τὸ δεινότατον, насильственно-творящее существо, «брешь» в бытии. В GA 41 он предстает как то сущее, которое в своем трансцендировании открывает «промежуток» для встречи с вещью. В GA 42 человек осмысляется как тот единственный, в ком «вся мощь темного начала и вся сила света» могут быть разделены, и кто поэтому способен к добру и злу. Во всех этих определениях общим является последовательный отказ от субъективизма. Человек — это не изолированный «субъект», противостоящий «объекту», а то уникальное сущее, в чьем бытии и через чье бытие само бытие приходит к своему откровению и своей истории.

4. Метод, собеседники и замысел книги

Исследование, представленное в данной книге, стремится не просто пересказать содержание лекций Хайдеггера, но войти в их строй, воспроизвести само движение вопрошания. Метод работы можно определить как герменевтическое сопровождение. Это означает, что мы не стоим в стороне, критикуя или одобряя, но пытаемся пройти путь вместе с лектором: следуем за аргументом, проясняем его предпосылки, выявляем его внутреннюю связь с предыдущими и последующими шагами.

Особое внимание уделяется той роли, которую в лекциях играют исторические собеседники Хайдеггера — Гёльдерлин, Кант и Шеллинг. Важно понять, что для Хайдеггера они — не «объекты» историко-философского исследования. Гёльдерлин — не просто поэт, чьи тексты подлежат литературоведческому анализу; он — поэт самого бытия, чье слово, произнесенное полтора века назад, продолжает быть более современным и будущим, чем все злободневное. Кант — не просто автор гносеологической доктрины, которую можно оспорить или принять; он — мыслитель, который впервые с полной ясностью зафиксировал онтологический статус новоевропейского «промежутка», сделав тем самым свою «Критику» неизбежным пунктом на пути к преодолению метафизики. Шеллинг — не забытый классик идеализма, а единственный, кто дерзнул спросить о зле и свободе во всем их онтологическом размахе и чья «неудача» ценнее многих успехов. Книга стремится показать, как Хайдеггер через напряженный диалог с этими фигурами не «решает» их проблемы, а вводит нас в ту область, где эти проблемы становятся нашими собственными.

Завершает книгу сквозной анализ того, как эти лекции встраиваются в целое хайдеггеровского пути. Период 1934—1936 годов — это водораздел. За плечами — «Бытие и время» и конфликтный ректорский опыт. Впереди — долгие десятилетия работы над «событием» (Ereignis), «четверицей» (Geviert), сущностью техники и языка. Предлагаемый нами анализ призван показать, что ключ к позднему Хайдеггеру лежит именно в этих, переходных, лекциях. Именно здесь, в этом водовороте, были обретены темы, понятия и сам тон мышления, которые определят его работу вплоть до последних текстов. Понять этот водоворот — значит понять, как рождалась одна из самых влиятельных и сложных философий двадцатого столетия.

GA 38: Logik als die Frage nach dem Wesen der Sprache (Летний семестр 1934 г.).

Введение.

Строение, происхождение, значение и необходимое потрясение логики.

Слово «логика» является сокращением от греческого «λογικὴ» (ἐπιστήμη λογικὴ) — знания, которое имеет отношение к λόγος’у. λόγος же в общем смысле означает говорение и речь, но в совершенно определенном значении — как λόγος ἀποφαντικὸς, то есть речь, которая имеет в себе задачу и тенденцию указывания, показывания. Сущность высказывания коренится именно в таком указующем λόγος’е. Логика занимается этим высказыванием. Высказывания произносятся и сохраняются в предложениях, а те — в письменности. Таким образом, λόγος в известном смысле существует всегда налично, подобно деревьям или горам. Высказывания можно рассматривать и познавать, что порождает умение разбираться в правильном построении речи, например, в споре.

Осмысление λόγος’а началось в конце эпохи великой греческой философии у Платона и Аристотеля, причем изначально исследование велось в четырех направлениях, образовавших остов логики.

§§1—4: Хайдеггер вводит традиционное понимание логики, представляя её внутреннее строение через четыре процедуры (разложение, сборка, установление правил, формальное рассмотрение). Логика понимается как наука о формах мышления. Отмечается её историческая связь с грамматикой и неизменность основного состава со времен Аристотеля. Приводятся три расхожих мнения о ценности логики. Однако собственная цель Хайдеггера — не принять одну из этих позиций, а радикально «потрясти» логику, пробудив в ней более изначальное вопрошание. Это потрясение диктуется исторической необходимостью и должно подготовить возможность нового мышления и новой речи.

§1. Внутреннее строение логики

Хайдеггер начинает с того, что логика в её традиционном виде с самого возникновения у греков и вплоть до современности имеет определенное внутреннее строение, которое можно представить через четыре способа рассмотрения.

a) Разложение. Высказывание первоначально берется как нечто наличное, подобно встречающейся вещи. Оно дано в произнесенном предложении, например: «Небо покрыто тучами». Это предложение как словесная конструкция может быть разложено на отдельные слова — «небо», «покрыто», «тучами», — каждому из которых соответствует определенное представление.

b) Сборка. Сама же эта конструкция является, как говорили греки, сплетением (συμπλοκή). Высказывание, составленное таким образом, может, в свою очередь, стать элементом для построения более сложного логического образования. Из нескольких предложений-суждений строится новое логическое целое: из двух суждений выводится третье. Эта операция — выведение третьего суждения из двух данных — заключается в связывании понятий, которые в исходных суждениях были еще не соединены. Связывание это возможно только тогда, когда оно опосредовано понятием, общим для обоих суждений. Классический пример: «Все люди смертны. Сократ — человек. Следовательно, Сократ смертен». Такую конструкцию из высказываний называют умозаключением. Таким образом, при сборке происходит восхождение от понятия к суждению (высказыванию), а от него — к умозаключению.

c) Установление правил. Третий способ рассмотрения этих логических образований — установление для них правил. Хотя эти образования (понятия, суждения, умозаключения) и обнаруживаются как нечто наличное, способ их бытия своеобразен и отличен от бытия камней и прочих вещей. Они существуют лишь постольку, поскольку осуществляются в свободной деятельности человека. Однако это осуществление не произвольно, а подчинено правилам. Первое основное правило касается понятия: оно может использоваться как элемент высказывания, только если содержание представления (значение слова) удерживается в своей самотождественности; нельзя, сказав «небо», невзначай подразумевать «дерево». Это правило самотождественности представленного. Второе основное правило действует для суждения: одно понятие может быть приписано другому, только если оно ему не противоречит; и наоборот, должно быть отвергнуто, если противоречит ему. Это правило непротиворечивости, согласно которому «A есть B» и «A не есть не-B» не могут быть одновременно истинны. Третье основное правило относится к умозаключению: высказывания в нем не выстраиваются произвольно, их связь определена и упорядочена отношением основания и следствия. Это правило порядка основания и следствия. Так фиксируются три главных закона: закон тождества, закон противоречия и закон основания. Ими очерчивается основная область логики как знания о λόγος’е.

d) Рассмотрение формы. Исходным пунктом для логики служит конкретное высказывание, например, «Небо покрыто тучами». Можно осуществить любое другое высказывание, например, «Дерево цветет». Логика, однако, исследует не эти отдельные предложения с точки зрения того, что именно в них высказывается. Хотя каждое высказывание имеет свой определенный предмет, логику занимает не этот предмет и не то, существует он или нет. При всем различии предметного содержания, зависящем от той или иной области сущего, в самих высказываниях, таких как «Небо покрыто тучами» и «Число нечетное», обнаруживается определенная тождественность в способе, каким нечто опредмечивается, выделяется, членится и определяется. Это совпадение в способе построения называется формой. Логика исследует именно форму, а не предметное содержание. Поэтому её основные формы можно изобразить с помощью символов, например, A = B, где A может быть чем угодно. Для логики важен не конкретный предмет, а форма высказывания. Логика становится наукой о формах основных логических образований и правил высказывания.

§2. Логика как пропедевтика для всякого мышления. Грамматика и логика. История логики

Высказывание обыкновенно встречается нам в языке. Первое же осмысление высказывания ориентировалось на язык, который стал для этого осмысления путеводной нитью. Вследствие этого учение о языке вступило в своеобразные отношения с логикой, и обе дисциплины с тех пор вплоть до сегодняшнего дня определяют друг друга. Чтобы с самого начала отграничить простое рассмотрение словесных форм (грамматику) от самого высказывания, последнее пытаются определить по его собственной функции. Свойство высказывания состоит в том, чтобы расчленять заранее данный предмет, в ходе этого расчленения очерчивать его границы и тем самым определять целое. Это расчленяющее и очерчивающее определение называют мышлением. Таким образом, логика становится наукой об основных образованиях мышления.

Как и всякая наука, логика возникла из философии, но в описанном виде сама она уже не является философией. Чем больше она развивается, тем быстрее превращается в простое школьное знание, в котором излагаются общие формулы и правила мышления, и потому рассматривается как предварительная школа (пропедевтика) для всякого мышления, в том числе в отдельных науках. Уже при собирании сочинений Аристотеля его основополагающие труды по логике были названы «органоном», то есть основным инструментом для всякого мышления и познания.

Эта логика, разработанная и обоснованная Аристотелем, в своем основном составе и характере сохранилась, по сути, неизменной на протяжении двухтысячелетней истории вплоть до наших дней. Изменения в ходе истории касались лишь способа, каким логику вновь вводили в состав философии, что зависело от господствующего типа и значимости философского вопрошания. Кроме того, менялся способ обоснования логических правил. В этом отношении логика на протяжении своей истории претерпела существенные преобразования у Лейбница, Канта, Гегеля, а в последнее время — в так называемой математической логике. Однако эти преобразования никогда не были такими, чтобы поколебать её основное строение. Хайдеггер приводит известное высказывание Канта из предисловия ко второму изданию «Критики чистого разума»: логика «со времен Аристотеля не сделала ни шага назад…, но также и до сих пор не смогла сделать ни шагу вперед и, по всей видимости, кажется завершенной и законченной».

§3. Три расхожих точки зрения на значение, пользу и ценность логики

В §3 рассматриваются три распространённые в то время позиции относительно значения, пользы и ценности логики. Эти точки зрения систематизируются без однозначного присоединения к какой-либо из них, а скорее как материал для последующей критической постановки вопроса.

Первая позиция исходит из представления о логике как об инструменте совершенствования мышления. Согласно этой точке зрения, знание логических форм — понятий и правил мышления — ведёт к осознанию индивидом самого процесса собственного мышления. Такая осознанность (осознанное действие) трактуется как гарант достижения большей надёжности и остроты ума. Овладение так понимаемой техникой мышления, таким образом, создаёт своего рода интеллектуальное преимущество и превосходство над теми, кто такой техникой не владеет.

Вторая позиция, напротив, оспаривает непосредственную практическую пользу от формального изучения логических правил. С этой позиции утверждается, что знание предписаний и правил не даёт гарантии их корректного применения в нужной ситуации. Гораздо более продуктивным считается практическое упражнение в мышлении, достигаемое не в абстрактной школе логики, а только в конкретном осуществлении отдельных наук. Иллюстрацией служит указание на то, что физическому мышлению лучше всего учатся в лабораториях, юридическому — в судебных заседаниях, а медицинскому — у постели больного. Кроме того, здесь выдвигается антропологический аргумент: тот, кто не обладает определённой степенью врождённой способности к мышлению, не приобретёт её через изучение логики, тем более что сама эта дисциплина, как подчёркивается, предъявляет к мышлению особенно высокие требования.

Третья позиция настаивает на самоценности занятия логикой вне зависимости от соображений практической полезности или бесполезности. Её сторонники утверждают, что размышление об основных законах мышления и знакомство с тем, что было выработано в этой области долгой историей человеческого духа, является внутренне оправданной и самостоятельной задачей. В качестве косвенного аргумента приводится ссылка на авторитеты: сам факт того, что такие мыслители, как Кант, Гегель и другие, непрестанно занимались логикой, должен указывать на то, что за этим предметом стоит нечто существенное.