Миг ожидания

На работе её новый ритм постепенно начал влиять и на окружающих. Коллеги, которые

раньше, едва завидев её в коридоре, тут же выпаливали список срочных дел, теперь

иногда просто кивали: «Привет. Ты сейчас занята?» — и если она отвечала: «Да, минут

через десять освобожусь», — не обижались, не надувались, а спокойно говорили:

«Хорошо, подойду позже». Это было непривычно и отчего-то очень ценно — как будто в

офисе потихоньку появлялось пространство, где можно выдохнуть.

Однажды утром руководитель пригласил её к себе. Она шла по коридору и, признаваясь

себе, слегка напряглась — привычка ждать подвоха ещё не до конца отпустила. Но когда

она вошла, он не стал говорить про авралы и переработки. Вместо этого он сел, сложил

руки на столе и сказал просто:

— Я заметил, что после того совещания, где ты предложила всем записать «смысл», команда как будто стала дышать свободнее. Люди перестали метаться и начали принимать

более чёткие решения. Расскажи, откуда у тебя этот подход?

Она на секунду задумалась, подбирая слова так, чтобы не звучать как лектор из тренинга.

— Наверное, из того, что я сама долго не умела делать паузу. Всё время думала: если

остановлюсь хоть на минуту, всё рухнет. А потом поняла: иногда, чтобы не рухнуло, как

раз нужно остановиться и спросить себя: «А ради чего мы это делаем?» Это не какая-то

особая методика. Просто честность.

Он кивнул, будто услышал именно то, что хотел:

— Знаешь, у нас в компании сейчас как раз хотят развивать культуру «бережного

управления» — чтобы люди не выгорали, чтобы решения были осознанными. Мы думаем

запустить серию коротких встреч, где будем разбирать не цифры, а именно такие вещи: приоритеты, смысл, границы. Не хочешь провести одну из них? В своём стиле — без

пафоса, просто поделиться тем, как ты это чувствуешь?

Внутри у неё ёкнуло — не страх, а скорее удивление: «Меня просят рассказать о том, что

я только-только сама для себя открыла». Но следом пришло и другое

чувство — спокойная уверенность: «Я не должна быть экспертом. Я могу быть просто

человеком, который прошёл через это и знает, как звучит тишина».

— Да, — сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Но только если это

будет не лекция. Пусть это будет разговор. И пусть у всех будет по листу бумаги и

двадцать минут на то, чтобы записать одну вещь, без которой их работа теряет смысл.

Он улыбнулся:

— Именно это мне и нравится. Никакой «воды». Просто суть.

Когда она вышла из кабинета, то первым делом достала крошечный альбом, нарисовала

волнистую линию — как течение реки — и подписала: «Сегодня я сказала “да” тому, чего

раньше боялась. И это было не про героизм. Это было про честность».

В тот же день, разбирая сумку, она наткнулась на мешочек из лоскутков. Достала его, провела пальцами по неровным стежкам и вдруг подумала: а что, если сделать для той

встречи что-то похожее? Не как подарок, не как обязательный ритуал, а как

символ — чтобы люди могли подержать в руках что-то несовершенное, но собранное с

заботой. Она порылась в шкафу, нашла ещё несколько кусочков ткани — один с едва

заметным цветочным узором, другой — плотный, серый, третий — с лёгкой бахромой по

краю. Достала нитки, иголку и села у окна.

Шить она толком не умела, стежки выходили то крупными, то мелкими, ткань иногда

морщилась, но она не ругала себя за неуклюжесть. Наоборот, в этих неровностях было

что-то знакомое и родное — как в золотой линии на чашке. Через пару часов у неё

получилось несколько маленьких мешочков, каждый со своим характером: один чуть

вытянутый, другой — почти круглый, третий — с забавной складкой сбоку. Она положила

в каждый по гладкой гальке или маленькой сосновой шишке — что-то простое, земное, что можно сжать в ладони и почувствовать: «я здесь, я настоящая».

Вечером она снова пошла той самой дорогой — мимо сквера, мимо книжного с тёплым

светом в витрине, мимо кофейни. У кофейни она замедлила шаг, заглянула внутрь: за

столиком у окна сидела пара, смеялась, кто-то делал селфи на фоне пенки в капучино. Она

улыбнулась своим мыслям и пошла дальше. И вдруг, сама не понимая почему, достала

один из мешочков — тот, что с цветочным лоскутком, — и положила в карман. Просто

так. Как маленький талисман на завтра.

Ночью ей приснился странный, но приятный сон: она стояла посреди большого зала, где

вместо стен были окна, а за окнами — разные времена года сразу: где-то

Глава 4. Первый взгляд

Он вошёл в кафе, огляделся и сразу нашёл её глазами. Среди всех этих людей, среди звона

чашек и приглушённого гула разговоров, она сидела у окна — и будто свет от лампы

падал на неё чуть иначе, чем на остальных. Их взгляды встретились — на долю секунды, но этого хватило, чтобы воздух между ними будто наэлектризовался.

Она почувствовала, как теплеют щёки, и опустила глаза, делая вид, что изучает узор на

блюдце. Пальцы нервно теребили край салфетки. Всё внутри дрожало от этой неловкой, приятной суеты: «А вдруг я не так выгляжу? А вдруг он сейчас развернётся и уйдёт?» Но

уйти он не собирался.

Он подошёл к столику, улыбнулся — не широкой, показной улыбкой, а своей обычной, чуть усталой, но настоящей.

— Прости, опоздал. Пробки.

— Ничего, — она подняла глаза и улыбнулась в ответ. — Я только пришла.

На самом деле она сидела тут уже минут двадцать. Специально пришла пораньше, чтобы

успеть привыкнуть к месту, к запаху свежего кофе, к мягкому свету ламп. Хотела казаться

спокойной, собранной, такой, с которой легко начать разговор. Но стоило ему появиться, и вся эта выстроенная уверенность рассыпалась, как сахар по столу. Осталась только

искренность.

Валерий сел напротив, стянул шарф, положил его на спинку стула. Посмотрел на неё и

вдруг понял: не надо никаких заготовленных фраз. Не надо начинать с «как доехала?» или

«что нового?». Всё, что нужно, уже есть в этом моменте — в её чуть покрасневших щеках, в том, как она снова прячет взгляд, будто боится, что он прочитает слишком много.

— Ты заказала что-нибудь? — спросил он, кивая на пустой стакан с водой и блюдце с

крошками от круассана.

— Пока нет, — она снова посмотрела на блюдце, потом на него. — Ждала тебя.

Это «ждала тебя» прозвучало тихо, почти шёпотом, но он услышал. И внутри что-то

щёлкнуло, встало на место. Как будто весь этот день — с его спешкой, пробками, бесконечными делами — вёл его именно сюда, к этому столику у окна, к этой минуте, когда можно просто выдохнуть.

Официантка подошла, протянула меню. Он взял его, но даже не открыл.

— Давай я закажу, — сказал он. — Ты любишь латте, да? С корицей?

Она кивнула, и в этом кивке было столько облегчения, что он сам себе улыбнулся. Значит, помнит. Значит, не зря.

— И ещё какой-нибудь пирог, — добавил он, глядя на неё. — Чтобы было не просто кофе, а целый вечер.

Когда официантка ушла, между ними повисла тишина. Но это была не та тишина, которая

давит, заставляя судорожно искать слова. Это была тишина, в которой можно было просто

быть. Она смотрела на него, он — на неё. И не нужно было ничего объяснять.

— Знаешь, — сказала она, наконец, чуть наклонившись вперёд, — я сегодня весь день

думала: а вдруг ты не придёшь? Вдруг что-то случится, и всё сорвётся?

— А я думал, — ответил он, — что если не приду, то потом буду жалеть об этом весь

вечер. А может, и дольше.

Она снова улыбнулась, и на этот раз уже не прятала взгляд.

За окном всё так же шёл мелкий дождь, капли стекали по стеклу, размывая огни улицы. А

здесь, за этим столиком, было тепло. И спокойно. И правильно.

Принесли латте и пирог. Пар от чашки поднимался тонкими завитками и на секунду

прятал её лицо, будто давал ещё одну маленькую передышку. Она обхватила чашку

ладонями, будто хотела забрать из неё всё тепло сразу.

Он пододвинул к ней тарелку с пирогом.

— Кажется, он ещё горячий, — тихо сказал он, будто боялся спугнуть эту тишину

слишком громким голосом. — Осторожно.

Она кивнула, отломила крошечный кусочек, подула на него. И вдруг рассмеялась — тихо, почти про себя.

— Что? — он чуть наклонил голову, улыбнулся.

— Да ничего… Просто день был такой, что я уже думала, вообще ничего не будет

хорошо. А тут — пирог, кофе, ты… и даже дождь за окном кажется каким-то уютным, а

не противным.

Он чуть помолчал, потом спокойно, без пафоса, сказал:

— Иногда день просто не складывается. Но это не значит, что он не может закончиться

хорошо.

Она посмотрела на него — уже без неловкости, без попытки спрятаться. Просто

посмотрела, будто проверяла: правда ли он тут, правда ли всё это происходит.

И он понял, что сейчас не надо ни спасать её от тяжёлого дня, ни придумывать красивые

слова. Достаточно просто сидеть напротив, смотреть, как она греет ладони о чашку, и

знать, что этот вечер — уже хороший. Потому что они оба здесь.

За окном дождь стал совсем тихим — будто тоже решил не мешать. Где-то далеко

проехала машина, коротко мигнули фары, и снова стало спокойно. Она сделала маленький

глоток, прикрыла глаза на секунду, будто пробовала не только кофе, а сам этот вечер, и

улыбнулась — просто так, без причины, потому что причина была во всём сразу.

— Знаешь, — сказала она чуть тише, будто делилась секретом, — когда я сегодня шла

сюда, думала, что буду всё время смотреть на часы. Что каждая минута будет тянуться. А

теперь мне кажется, что если часы вообще остановятся — я не замечу.

Он не стал кивать или говорить «я тебя понимаю». Вместо этого он просто потянулся и

чуть сдвинул сахарницу, освобождая на столе ещё немного места между ними — совсем

немного, ровно столько, чтобы стало чуть свободнее дышать.

— Тогда пусть не спешат, — тихо ответил он. — Пусть просто будет этот вечер. Без

спешки.

Она снова улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что даже капли на стекле

будто перестали казаться холодными.

Она отломила ещё кусочек пирога, но есть не стала — просто держала его на вилке, будто

это был какой-то маленький якорь, который не давал снова провалиться в мысли о

тяжёлом дне.

— Знаешь, — тихо сказала она, глядя не на него, а куда-то чуть в сторону, на блик света

на мокром стекле, — я сегодня столько раз хотела всё отменить. Каждый раз, когда что-то

шло не так, думала: «Ну вот, знак. Не надо никуда идти».

Он не стал торопливо уверять, что всё было не зря, не стал говорить пустых «да ладно, ерунда». Просто чуть наклонил голову, будто очень внимательно слушал не слова, а то, что за ними пряталось.

— Наверное, в такие дни любая мелочь кажется знаком, — сказал он

спокойно. — Телефон разрядился — значит, весь мир против. Кофе пролила — значит, день испорчен.

Она подняла глаза и чуть улыбнулась — уже не той вымученной улыбкой, которой

прикрывалась первые минуты, а настоящей.

— Ты прямо в точку. Именно так и было.

— А я сегодня три раза начинал писать тебе сообщение, чтобы сказать, что могу опоздать.

И три раза стирал. Боялся, что если напишу — это как будто заранее извиняюсь за весь

вечер. А мне не хотелось, чтобы он начинался с извинений.

Она помолчала, будто примеряла эти слова к себе, проверяла, ложатся ли они ровно.

Потом тихо сказала:

— Спасибо, что не написал.

За окном дождь наконец-то почти стих — теперь это были не частые капли, а редкие, будто город понемногу выдыхал после дневной суеты. Где-то далеко проехала машина, коротко мигнули фары, и снова стало тихо.

Он чуть подвинул сахарницу, освобождая на столе ещё немного места между ними. Не

для чего-то особенного — просто чтобы между ними было чуть больше воздуха, чуть

больше пространства для этого вечера.

— Расскажи про что-нибудь хорошее, что сегодня случилось, — попросил он

мягко. — Даже про самое маленькое. Про то, что обычно никто не замечает.

Она на секунду задумалась, будто перебирала в памяти день, отбрасывая всё тяжёлое, и

вдруг улыбнулась чуть шире:

— В метро напротив меня стояла девушка в ярко-жёлтом шарфе. Такой нелепый, пушистый, будто его связали в спешке и не очень ровно. И я смотрела на этот шарф и

думала: вот кому-то было не всё равно, он его вязал, старался. И от этого становилось

чуть теплее.

Он кивнул, будто бережно положил эту историю к себе в карман — не чтобы потом

кому-то рассказать, а чтобы просто знать: среди всех «не получилось» и «не вышло» в её

дне нашлось вот это маленькое «стало теплее».

— Хороший знак, — тихо сказал он. — Не тот, который пугает, а тот, который держит.

Она наконец откусила кусочек пирога, чуть зажмурилась от тепла, потом рассмеялась

тихо:

— Горячий. Но вкусный.

И он улыбнулся в ответ — просто потому, что этот смех звучал уже совсем не нервно, а

спокойно, по-домашнему.

Она всё ещё держала вилку, будто не решалась доесть этот кусочек — как будто, пока

пирог не съеден, вечер не закончится, не превратится в «потом», в «уже дома», в «до

завтра».

Он заметил это и тихо, будто между прочим, сказал:

— Если не хочешь доедать — не надо. Можно просто сидеть.

Она чуть улыбнулась, положила вилку на блюдце. И вдруг потянулась рукой к

стеклу — не прижала ладонь, нет, только кончиками пальцев коснулась холодного окна, где капли уже не бежали сплошным потоком, а висели, как маленькие прозрачные

бусины.

— Знаешь, мне нравится, когда дождь вот так затихает, — проговорила она, не отводя

взгляда от стекла. — Будто город делает глубокий вдох и наконец-то выдыхает.

Он кивнул. Ему тоже нравилось это мгновение между «ещё идёт» и «уже кончилось». В

нём было что-то честное: день не притворялся лучше, чем был, но и не тянул вниз, а

просто сдавался, уступая место тишине.

— А ещё мне нравится, — добавила она, чуть повернувшись к нему, но всё ещё глядя

куда-то в сторону, будто слова было легче произносить, не глядя прямо в глаза, — что тут

пахнет не просто кофе. Тут пахнет… как будто кто-то целый день пёк что-то тёплое. И

этот запах никуда не девается, даже когда пекарня уже закрыта.

Он чуть наклонил голову, прислушался не к словам, а к тому, как они звучат в этом

полутёмном кафе, среди редких голосов и звяканья посуды где-то у стойки.

— Да, — тихо согласился он. — Это такой запах, который будто говорит: «Всё не так

плохо». Даже если день был тяжёлый.

Она наконец посмотрела на него прямо. Без неловкости, без попытки спрятаться за краем

чашки. Просто посмотрела — и в этом взгляде было столько благодарности за то, что он

не стал торопить, не стал заполнять тишину пустыми фразами, что ему вдруг стало тепло, хотя он и так сидел недалеко от батареи, и куртка давно лежала на спинке стула.

— Спасибо, что пришёл, — сказала она просто, без надрыва, без драмы — так, как

говорят, когда это правда самое важное.

Он чуть улыбнулся — не широко, а так, чтобы улыбка осталась только для неё.

— Я бы не смог не прийти.

За окном окончательно стих дождь. Капли перестали падать, и в стекле теперь отражались

не бегущие струи, а мягкий жёлтый свет фонарей и тёплый свет ламп внутри кафе. Город

будто стёр с себя дневную суету, и остался только этот тихий вечер, этот столик у окна и

два человека, которым наконец-то стало спокойно друг с другом.

Она чуть подвинула блюдце, будто хотела выстроить на столе ещё одну маленькую

границу — не от него, а от всего того, что осталось за дверью кафе: от спешки, от звонков, от мыслей, которые весь день тянули вниз. Потом вдруг рассмеялась — тихо, но уже без

напряжения, как смеются, когда плечи наконец опускаются и дышать становится легче.

— Знаешь, я тут придумала, — сказала она, чуть наклонив голову. — Давай на этот вечер

придумаем правило.

Он приподнял бровь, не торопясь соглашаться или спорить — просто ждал, что будет

дальше.

— Правило такое: никаких «надо», никаких «я должна». И никаких отчётов о том, сколько

всего не успела. Просто… вот этот пирог, вот этот кофе, вот этот дождь, который наконец

перестал барабанить по крыше. И мы.

Он помолчал немного, будто примерял это правило к себе, к своему дню, где всё было

расписано по минутам, а потом просто кивнул.

— Мне нравится. Особенно часть про «никаких отчётов». У меня сегодня таких отчётов в

голове штук двадцать накопилось.

Она улыбнулась, будто это было самое правильное, что он мог сказать.

— Тогда давай начнём с чистого листа. Прямо с этой минуты. Что у тебя осталось

хорошего от дня? Не важное, не полезное, а просто… приятное. Хоть самая мелочь.

Он задумался, провёл пальцем по краю чашки, будто искал в этом движении нужное

слово.

— Сегодня на светофоре передо мной стоял человек в смешной шапке — с огромным

помпоном, который всё время качался из стороны в сторону. И я смотрел на этот помпон

и думал: вот кому-то было не лень его пришить. И от этого становилось чуть спокойнее.

Она засмеялась уже чуть громче, прикрыв рот ладонью, как будто боялась, что смех

выйдет слишком заметным, а потом опустила руку и сказала:

— Это почти как мой жёлтый шарф. Только шапка.

— Значит, у нас теперь есть общая категория, — тихо сказал он. — «Вещи, от которых

становится теплее».

Она кивнула, будто это и правда было чем-то важным — не просто словами, а маленьким

общим языком, который они только что придумали.

Официантка тихо подошла, забрала пустую чашку, оставила на столе маленькую вазочку с

мятными леденцами. Он взял один, покрутил в пальцах, потом подвинул вазочку ближе к

ней.

— На всякий случай. Если вдруг захочется ещё одной маленькой хорошей вещи.

За окном окончательно стемнело, и теперь стекло стало почти зеркалом: в нём отражались

тёплый свет ламп, чашки, их силуэты — и почти не было видно улицы. Город будто

отодвинулся подальше, чтобы не мешать.

Она взяла леденец, развернула, положила на язык и снова посмотрела на него — уже

спокойно, без попытки спрятаться, без желания казаться кем-то другим.

— Спасибо за это правило, — тихо сказала она. — Мне кажется, я сегодня впервые за весь

день просто выдохнула.

Он чуть улыбнулся, не пытаясь сказать что-то большое и важное, просто ответил:

— Я тоже.

И в этой тишине, где не нужно было ничего доказывать, вечер наконец стал по-настоящему своим.

Она покрутила в пальцах обёртку от леденца, свернула её в крошечный шарик, потом

расправила — будто не знала, куда деть руки, хотя напряжение уже ушло, и теперь это

была просто привычка, остаток прежней суеты.

— Знаешь, — сказала она чуть тише, будто делилась чем-то, что раньше никому не

рассказывала, — я раньше всегда думала, что хороший вечер — это когда всё идеально.

Когда ты в красивом платье, говоришь умные вещи, и всё звучит как в кино. А сейчас

понимаю: хороший вечер — это когда можно крутить в руках бумажку, молчать, если

хочется, и никто не ждёт от тебя ничего особенного.

Он чуть наклонил голову, будто примерял эти слова к себе, и тихо кивнул.

— В кино не бывает обёрток от леденцов. Там всё гладко. А тут… тут всё настоящее. И от

этого как раз и спокойно.

Она улыбнулась — не широко, а так, что улыбка будто только для него и существовала.

— Ты умеешь это делать.

— Что?

— Делать обычное важным. Вот эту бумажку, этот пирог, этот дождь. Как будто в каждой

мелочи есть что-то своё, особенное.

Он чуть пожал плечами, будто и сам не знал, как у него это получается, но потом всё-таки

сказал:

— Наверное, потому что когда день тяжёлый, именно мелочи и держат. Помпон на шапке, жёлтый шарф, кусочек пирога. Они не кричат, не требуют внимания. Просто тихо стоят

рядом и говорят: «Ты не один. И день не совсем плохой».

Она посмотрела на чашку — в ней осталось совсем немного кофе, на дне темнели

последние тёплые капли. Осторожно провела пальцем по краю, будто хотела запомнить

этот вечер не только словами, но и ощущениями: тепло чашки, запах корицы, тихий гул

кафе, где кто-то рядом тихо смеётся, а кто-то листает меню.

— Расскажи мне что-нибудь совсем обычное, — попросила она вдруг. — Не про важное, не про достижения. Просто про какой-нибудь день, который ничем не выделялся. Про что-то маленькое, что тебе запомнилось.

Он задумался, глядя куда-то чуть поверх её плеча, будто перебирал в памяти дни, как

страницы старой книги.

— Однажды утром я вышел из дома и увидел, что на перилах у подъезда сидит воробей.

Совсем обычный, ничем не примечательный. Он посидел, попрыгал, посмотрел на меня, будто решал: «Этот человек опасен или нет?» А потом просто взмахнул крыльями и

улетел. И я стоял и думал: вот он жил свою маленькую воробьиную жизнь, и для него этот

момент был самым главным. И мне от этого почему-то стало спокойно. Как будто если у

воробья всё в порядке, то и у меня тоже будет.

Она слушала, не перебивая, и когда он закончил, тихо рассмеялась — не над историей, а

от того, как эта простая картинка вдруг сделала вечер ещё уютнее.

— Это очень хорошая история, — сказала она. — Про воробья.

— Да, — согласился он. — Иногда самое важное прячется в таких вот пустяках.

За окном окончательно стемнело, и теперь кафе будто стало маленьким островком света

посреди большого тихого города. Дождь больше не шёл, но воздух был свежим, и время

от времени дверь открывалась, впускала короткий порыв прохладного ветра, запах

мокрых улиц — и снова закрывалась, оставляя их внутри, в этом тёплом, защищённом

уголке.

Официантка подошла ещё раз, тихо спросила, нужно ли что-то ещё. Он покачал головой, она чуть улыбнулась и кивнула — и этого хватило, чтобы понять: не нужно. Ничего

больше не нужно. Вечер и так был полон.

Она наконец положила смятую обёртку на блюдце, будто поставила маленькую точку.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— За что? — спросил он, чуть нахмурившись, будто не понимал, за что тут благодарить.

— За то, что ты пришёл. За то, что не стал торопить. За воробья. За пирог. За всё это.

Он улыбнулся — спокойно, без лишних слов.

— Я рад, что мы здесь.

И в этой тишине, где не было ни спешки, ни необходимости что-то доказывать, вечер

наконец стал по-настоящему своим.

Глава 5. Разговор без слов

Они заговорили — о мелочах, о погоде, о новом фильме, который оба хотели посмотреть.

Но между словами висело что-то большее: невысказанные вопросы, полускрытые

взгляды, лёгкие касания пальцев, когда они одновременно потянулись за сахарницей.

Её рука снова поднялась к лицу — тот же жест: кончик пальца у губ, лёгкое касание

языка. Он заметил это и улыбнулся про себя. В этом жесте он увидел то, что не могли

выразить слова: её волнение, её надежду, её готовность сделать шаг навстречу.

— А ещё там, в трейлере, была сцена у окна, — она заговорила чуть быстрее, будто хотела

удержать разговор на безопасной высоте, не дать ему сорваться в глубину. — Помнишь?

Когда герой просто стоит и смотрит на город, а музыка такая тихая, будто её почти нет…

— Помню, — кивнул он, хотя на самом деле не помнил никакой сцены — он слушал не

про фильм, а про то, как у неё меняется голос, когда она говорит о чём-то, что ей по-настоящему нравится.

Она вдруг осеклась, будто поняла, что говорит слишком много, и снова опустила глаза. И

тут он сделал то, чего сам от себя не ждал: не стал заполнять паузу, не стал торопливо

подхватывать тему. Просто протянул руку и на секунду накрыл её пальцы, лежавшие на

краю стола. Не крепко, не настойчиво — просто чтобы она почувствовала: он здесь, и ей

не нужно ни прятаться, ни спешить.

Она не отдёрнула руку. Только чуть повернула ладонь, так что их пальцы на мгновение

соприкоснулись — и в этом тихом касании было больше, чем в любых признаниях.

— Знаешь, — сказала она чуть тише, уже не про фильм, а про что-то своё, — я так

боялась, что сегодня будет неловко. Что мы будем сидеть и искать, о чём поговорить, и

всё выйдет как на собеседовании: «А ты что любишь? А где был?»

Он чуть сжал её пальцы — совсем легко, на одну секунду — и отпустил, давая ей

пространство, но оставляя этот след тепла.

— Я тоже боялся, — признался он спокойно. — Боялся, что всё выйдет слишком