Слепая зона: Вне регламента

Валерий Чёрный

Слепая зона: Вне регламента

СЛЕПАЯ ЗОНА: ВНЕ РЕГЛАМЕНТА

Глава 1 Синий Феникс

Холодный, рваный свет чужого солнца негреющим пурпурным лезвием рассекал зеркальную пустоту ущелья, когда на каменном уступе материализовались две фигуры. Вокруг не было ни звенящей тишины, ни визуальных эффектов квантового перехода — пространство просто бесшовно раскрылось, впуская их в эту альтернативную реальность, отделённую от привычного течения времени. На них были дорогие костюмы-тройки из тонкой тёмной шерсти, безупречно сидевшие на плечах; оба были гладко выбриты, а в глубине их волевых лиц застыло ледяное спокойствие людей, которые стёрли свой цифровой и физический след из изначальной мультивселенной, превратив прошлое этой чужой обитаемой системы в своё абсолютное суверенное убежище.

— Ну-с, Корнелиус, следы мы за собой закрыли чисто, — ровным, спокойным голосом произнёс Себастьян, поправляя лацкан дорогого пальто. Он стоял прямо, без суеты, и его суровое лицо выражало сосредоточенность. — Их сыскное ведомство теперь может до посинения сканировать наши старые координаты. Искать человека по старым координатам параллельного мира — это им не законы о налогах писать. Чисто для здоровья и расширения кругозора, заземлились на твёрдую поверхность.

Плотный, коренастый мужчина, которого спутник назвал Корнелиусом, не ответил. Он стоял неподвижно, расправив широкие плечи. Его лицо, лишённое внешнего пафоса, хранило шрамы реальных жизненных и процессуальных баталий, а жёсткий, проницательный взгляд цвета фиолетового пламени был устремлён к небу, где медленно плыли облака.

— Нам не нужно здесь задерживаться, Себастьян, — произнёс Корнелиус, и кристаллическая пыль под ногами едва заметно вибрировала. — Эта вселенная — лишь внешняя, транзитная обёртка. Пусть местные маги и правители копошатся в своих мелких интригах за ресурсы. Мы построим систему, которая будет недосягаема для их логики.

Он плавным движением извлёк из-под пальто терминал — массивный прибор, инкрустированный серебряной вязью волновых кодов. На идеально гладком экране пульсировала чистая, концентрированная мана. Корнелиус уверенно коснулся сенсора, и операционная система пространства вокруг них отозвалась глухим, вибрирующим гулом тектонического сдвига. Прибор сгенерировал фазовую волну, которая не сжимала метрику, а мягко перестраивала её, открывая проход вглубь этого мира — туда, где уже существовали города, дороги и люди, живущие по своим законам.

— Переход стабилен, — произнёс Корнелиус, убирая терминал. — Мы не будем ничего создавать здесь с нуля. Слишком заметно, слишком много следов. Мы войдём в существующую структуру, растворимся в ней, а потом построим своё — тихо, без спешки, своими руками.

Себастьян понимающе кивнул.

— Значит, для начала — гостиница. Снимем номер, осмотримся, поймём, чем здесь дышат. А потом уже присмотрим участок и начнём строить. Не хватало ещё, чтобы о нас пошли слухи как о чужаках, которые появились из ниоткуда и машут мечами.

— Именно, — Корнелиус двинулся вперёд, и его спутник последовал за ним. — Деньги у нас есть. Содержимое бункера, который мы оставили в мёртвом секторе, нас не волнует — там всё схвачено, а здесь мы потратим ровно столько, сколько нужно, чтобы выглядеть своими. Никаких фокусов, никакой маны на виду. Только расчёт и терпение.

Они спустились по каменистой тропе и вскоре вышли на тракт, ведущий к городу. Город был большой, живой, с высокими стенами и шпилями, и над ним висел ровный гул — голоса, колёса, торговля. Никто не обратил внимания на двух хорошо одетых мужчин, которые вошли в ворота вместе с караваном.

Гостиница называлась «Синий Феникс» и стояла на центральной площади. Корнелиус снял два смежных номера на верхнем этаже, заплатил вперёд за месяц и попросил, чтобы их не беспокоили. Хозяин — грузный, с кольцами на пальцах — посмотрел на золото, потом на гостей, и молча кивнул.

В номере Себастьян снял пальто и бросил его на кресло.

— Ну что, Корнелиус. Гостиница снята. Теперь — дом?

— Теперь — дом, — подтвердил Корнелиус, разворачивая на столе карту города, купленную у мальчишки на площади. — Но строить будем сами. Найдём участок на окраине, где меньше глаз, и начнём. Тихо, без спешки. Никто не увидит, как мы работаем, и не поймёт, откуда у нас навыки.

Он провёл пальцем по карте и остановился на юго-восточной окраине, где кварталы переходили в ультрамариновый песок.

— Здесь. Тихо, просторно, и городская стража туда заглядывает редко. Через месяц у нас будет дом, который выглядит так же, как сотни других. И никто не спросит, откуда мы взялись.

Себастьян усмехнулся.

— А если спросят?

— Тогда мы покажем им бумаги, — спокойно ответил Корнелиус. — Купчую на участок, разрешение на строительство. Всё оформлено по местным законам. Мы не захватчики. Мы — новые жители. И это лучшая маскировка, чем любая магия.

Он свернул карту и убрал её во внутренний карман.

— А пока — отдых. Завтра осмотрим участок и начнём. И запомни, Себастьян: с этого момента мы не учёные из другого мира. Мы — двое состоятельных господ, которые решили осесть в тихом городе. Никаких формул, никаких экспериментов на виду. Всё — потом.

Себастьян кивнул и подошёл к окну. За стеклом лежал город, полный жизни, и где-то там, за крышами, начинался песок, на котором им предстояло построить свой дом.

— Спина к спине, — сказал он тихо.

— Спина к спине, — ответил Корнелиус.

И они принялись ждать.

Глава 2 ИНТЕРЛЮДИЯ: ДВА УЧЁНЫХ

Кабинет в большой реальности был тесным и пыльным — из тех, где на полках стоят чужие диссертации, а на столе лежит собственная, три года не отправленная в печать. Корнелиус сидел за терминалом, и зелёный свет экрана ложился на его гладко выбритое лицо. Себастьян стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на улицу, где сыскное ведомство как раз заканчивало очередной регламент.

— Они опять пишут правила, — сказал Себастьян, не оборачиваясь. — Сорок страниц о том, как правильно дышать в их присутствии.

— Пусть пишут, — ответил Корнелиус. — Правила — это их способ не думать. Чем толще том, тем меньше в нём смысла. Знаешь, что я понял за эти три года? Всю их силу можно описать одной строкой: масса, умноженная на страх. Чем больше система, тем сильнее давит. Но у давления есть предел — как у любой функции, у которой знаменатель стремится к нулю.

Себастьян обернулся.

— Ты опять за своё.

— Я всегда за своё. Мы оба теоретики, Себастьян. Нас учили смотреть не на объекты, а на промежутки между ними. Все смотрят на планету, на базу, на координату. А мы с тобой привыкли видеть пустоту между. И вот я сижу и думаю: а что, если пустота — это не дырка в их карте, а дверь?

Он развернул экран так, чтобы Себастьян видел. На нём не было ни одной готовой формулы — только кривая, которая сначала росла, а потом вдруг загибалась сама в себя, как змея, кусающая хвост.

— Смотри. Если взять метрику мира и прогнать её через фазовый сдвиг, она не схлопывается в точку. Она схлопывается в саму себя. Снаружи — песчинка, которую никто не найдёт. Внутри — всё то же самое, только запечатанное. Матрёшка, у которой снаружи скорлупа с маковое зерно, а внутри — бесконечная комната.

— Это ересь, — спокойно сказал Себастьян. — Нас за такое вычеркнут из всех архивов.

— Нас уже вычеркнули. Три года назад, когда вернули статью без рецензии. — Корнелиус откинулся на спинку стула. — Вся прелесть в том, что эта ересь не требует ни одного нового элемента. Ни редкого металла, ни запрещённой технологии. Только метрика, фаза и голова, которая держит ключи у себя. Снаружи сломают дверь — а ключей у них нет, потому что ключи не в двери. Ключи вот тут.

Он коснулся виска.

Себастьян долго молчал. Потом подошёл к столу и сел напротив.

— Хорошо. Допустим, кривая сходится. Допустим, мы уходим в альтернативную вселенную и обнуляем слежку. Но что мешает им найти песчинку и раздавить её?

— Ничего, — честно сказал Корнелиус. — Кроме одного. Песчинку нужно сначала найти, а для этого нужен тот, кто знает, что искать. А знать будет только тот, кто держит формулу в голове. Мы с тобой. И больше никто. Всё остальное — отписная бумага. Их ведомство умеет искать людей по координатам. Оно не умеет искать людей в промежутке.

Себастьян медленно кивнул. На его суровом лице не было ни улыбки, ни азарта — только то сосредоточенное спокойствие, с каким учёный принимает результат, который сходится.

— Значит, матрёшка, — сказал он. — Снаружи песчинка, внутри мир.

— Снаружи песчинка, — подтвердил Корнелиус. — Внутри — всё, что мы захотим. И никто, кроме нас, не сможет открыть крышку, потому что крышки нет. Есть только формула, и она заперта там, где её не достанет ни один регламент.

За окном сыскное ведомство закончило очередной том и принялось за следующий. Два учёных сидели в тесном кабинете и смотрели на кривую, которая кусала свой хвост. До побега оставалось ровно столько, сколько нужно, чтобы дописать одну строку.

Глава 3 ШКОЛА, КОТОРОЙ НЕТ В АРХИВАХ (Прошлое)

Подвал был старый, с низкими сводами и бетонным полом, который никогда не отмывался до конца. Здесь пахло сыростью, ржавчиной и немного — порохом. Сюда не заходили ни деканы, ни охрана: в реестрах кафедры этот подвал числился как «склад списанного имущества», и никто не проверял, что именно там списано.

Корнелиус снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула и остался в одной рубашке с закатанными рукавами. Себастьян уже стоял напротив, держа в каждой руке по короткому ножу — тренировочному, без заточки, но с настоящим весом и балансом.

— Ещё раз, — сказал Корнелиус. — Медленно.

Себастьян шагнул вперёд. Левый нож пошёл снизу, правый — сверху, и Корнелиус принял оба предплечьем и ладонью, не отступая ни на шаг. Раздался глухой стук дерева о дерево — ножи были деревянные, но руки у обоих были настоящие, и синяки от этих тренировок не сходили неделями.

— Ближе к корпусу, — сказал Корнелиус. — Ты тянешься. В реальном коридоре тебе не хватит места, чтобы так размахнуться.

— В реальном коридоре я не буду драться ножами, — ответил Себастьян, но послушно повторил движение короче.

Они занимались здесь два раза в неделю, между лекциями и семинарами, и никто из коллег об этом не знал. На кафедре их считали теоретиками — людьми формул и графиков, которые путаются в собственном пальто. Никто не знал, что оба с детства стояли в секциях, а потом, уже взрослыми, нашли друг друга именно здесь, в этом подвале, и продолжили то, что начали задолго до университета.

Корнелиус взял со стойки деревянную саблю — длинную, тяжёлую, с утолщённым концом. Себастьян сделал то же самое. Они сошлись в центре подвала, и на несколько секунд здесь стало тихо, только слышно было, как они дышат.

Первый удар Корнелиус нанёс сверху, наискось. Себастьян принял его и тут же ушёл в сторону, разворачиваясь корпусом. Второй удар — по ногам. Себастьян перескочил. Третий — короткий, в голову. Себастьян присел, и деревянная сабля просвистела над его плечом.

— Хорошо, — сказал Корнелиус, опуская саблю. — Ты стал быстрее.

— Ты стал предсказуемее, — ответил Себастьян без улыбки, и это было не оскорбление, а наблюдение учёного.

Корнелиус кивнул, принимая замечание. Потом прошёл к дальней стене, где на крюке висела старая сумка с оружием. Он достал оттуда два пистолета — служебные, тяжёлые, с потёртой рукоятью, — и положил их на стол. Рядом лёг длинный узкий нож в чехле, тот самый, что он всегда носил с собой.

— С огнестрелом у нас хуже, — сказал он. — Мы оба стреляем ровно, но не быстро. Если дело дойдёт до перестрелки в коридоре, нам нужно быть точнее, а не скорее.

— Или не доводить до перестрелки, — сказал Себастьян.

— Или не доводить, — согласился Корнелиус. — Но если доведём — нужно знать, что делать.

Они отработали ещё полчаса: короткие связки, уходы, захваты. Себастьян дважды поймал Корнелиуса на ошибке — тот слишком высоко поднимал локоть при защите, — и оба раза Корнелиус молча кивал и повторял движение заново, пока не стало правильно.

В конце они сели на скамью у стены, тяжело дыша. Пиджаки так и висели на стульях, рубашки были влажными от пота.

— Зачем нам это? — спросил вдруг Себастьян, глядя на свои руки. — Мы учёные. Мы можем прожить всю жизнь и ни разу не достать ни ножа, ни пистолета.

— Можем, — сказал Корнелиус. — А можем оказаться в мире, где все наши формулы ничего не стоят, если мы не доживём до момента, когда их можно будет применить. Я не хочу однажды обнаружить, что придумал идеальный побег, но не смог дойти до двери.

Себастьян помолчал. Потом кивнул.

— Тогда в следующий раз — ножи и бег, — сказал он. — Если уж учиться уходить, то уходить быстро.

— Договорились, — сказал Корнелиус, и они поднялись со скамьи.

Наверху, в коридорах кафедры, шла обычная жизнь: кто-то спорил о статье, кто-то пил кофе, кто-то писал очередной регламент. Два учёных поднялись из подвала, надели пиджаки и разошлись по аудиториям — читать лекции о метрике пространства. Никто из коллег не заметил ни синяков на предплечьях, ни того, как привычно их руки проверяют, на месте ли нож.

Глава 4 ПРОВЕРКА ( новый мир)

В Обители был зал, о котором Корнелиус не говорил вслух. Он прорастал из ультрамаринового песка последним — после кабинета, после камина, после столешницы из тёмного дуба. Стены без окон, пол из плотного мата, ровный свет без теней. По периметру — стойки: деревянные сабли, короткие ножи, тяжёлые пистолеты с холостыми и боевыми, отдельно — стальные клинки без заточки, но с полным весом.

— Ты всё-таки её достроил, — сказал Себастьян, входя.

— Достроил, — сказал Корнелиус, уже стоявший в центре в одной рубашке. — Пора проверить, не сдали ли мы за эти годы.

Он поднял руку, и в воздухе перед ними проявилась разметка: силуэты, зоны, траектории. Автоматический тренажёр Обители — единственный, кто мог быть свидетелем, — вывел на стену простую шкалу. Себастьян прочитал вслух:

— «Оценка по стандартам внешнего мира: рукопашный бой, клинок, нож, огнестрел. Эталонные уровни: линейный состав, штурмовые подразделения, элитные группы». — Он поднял бровь. — Ты хочешь сравнить нас с их спецназом?

— Я хочу знать, где мы стоим, — сказал Корнелиус. — Формулы без проверки — это вера, а не наука.

Тренажёр начал первым. Силуэт шагнул вперёд и ударил — коротко, жёстко, без замаха, как бьют те, кого учили не красоваться, а выводить из строя. Корнелиус принял удар на предплечье, ушёл в сторону и ответил локтем в корпус. Силуэт отступил и перестроился. Через тридцать секунд он снова пошёл вперёд — и снова получил ответ.

Себастьян встал напротив второго силуэта. Первый удар он пропустил намеренно — принял на плечо, чтобы почувствовать вес. Потом поймал руку, повернул корпус и уложил силуэт на мат. Тренажёр замер, оценивая.

— «Реакция — выше эталона, — прочитал Себастьян. — Техника — на уровне лучших образцов. Ошибка: излишняя экономия движений».

— Это не ошибка, — сказал Корнелиус. — Это привычка. В коридоре у тебя не будет места на красивое.

Они сменили оружие. Деревянные сабли, потом ножи, потом пистолеты — по кругу, без пауз, пока дыхание не сбилось. Тренажёр считал, сравнивал, выводил на стену цифры, которые ничего не значили для постороннего, но для них были точнее любых слов.

Корнелиус остановился первым. Опустил саблю, посмотрел на шкалу.

— «Совокупная оценка: соответствует уровню лучших штурмовых групп внешнего мира. По отдельным параметрам — превосходит», — прочитал он. И добавил спокойно: — Значит, не сдали.

Себастьян подошёл, встал рядом, глядя на те же цифры.

— Мы тренировались в подвале между лекциями, — сказал он. — Два раза в неделю, на бетоне, с деревяшками. А теперь система, которая видела их спецназ, говорит, что мы не хуже.

— Система не видела их спецназ, — сказал Корнелиус. — Система видела их стандарты. Это разные вещи. Стандарт — это то, чему их учат. А мы учились сами, и нам никто не ставил рамок. Поэтому у нас есть то, чего у них нет: мы не боимся нарушить их же правила.

Он повесил саблю на стойку и взял полотенце.

— Но расслабляться не будем, — сказал он. — Завтра — бег и уходы. Послезавтра — ножи в темноте. Если однажды нам придётся уходить из большого мира, я хочу, чтобы единственное, что нас задержит, — это мы сами.

Себастьян кивнул и повесил свой клинок рядом. Тренажёр погасил разметку. Зал снова стал просто залом — тихим, без окон, с матом на полу и стойками у стен.

За его стенами спал город, полный жизни. Внутри — два учёных, которые умели считать метрику мира и умели драться так, что их не смог бы остановить ни один патруль.

Первый год в Обители они потратили не на отдых, а на разведку.

Мир, который они создали, оказался не пустой декорацией. Ультрамариновые пески скрывали пласты — глубокие, плотные, с тем самым редким элементом, которого в большом мире почти не осталось. Тот самый ресурс, который когда-то сделал их богатыми снаружи, здесь лежал под ногами — нетронутый, бесконечный, ничей.

— Смотри, — сказал Корнелиус, разворачивая карту. — Здесь, здесь и здесь. Те же слои, что мы нашли в большом мире. Только там их надо было выкупать через третьи руки, а здесь они наши по праву создания.

— И что мы с ними сделаем? — спросил Себастьян. — Продадим? Кому?

— Никому. — Корнелиус свернул карту. — Мы не будем ничего продавать наружу. Это слишком рискованно. Мы будем добывать и использовать внутри. А когда город вырастет — продавать ему.

Себастьян тогда не понял. Город за окнами только прорастал — несколько кварталов, рынок, первые мастерские. Кому там продавать ресурс?

Он понял через два года.

Город рос быстрее, чем они ожидали. Жители — настоящие, со своими делами, семьями, спорами — строили дома, мастерские, школы. Им нужен был материал: прочный, лёгкий, способный держать энергию. Тот самый элемент. А добывать его умели только двое — те, кто знал формулу залегания.

Корнелиус оформил всё просто: компания с уставным капиталом, офис в центре города, склады на окраине. Название — нейтральное, без имени Архитектора. Лицензия на добычу — единственная в мире, потому что больше некому. Он не строил монополию силой. Он просто оказался единственным, кто знал, где копать.

Первые контракты были мелкими: партия ресурса для строительства ратуши, партия для мастерской, партия для лаборатории. Платили внутренней валютой — той, которую город ввёл сам, потому что так было удобнее. Корнелиус принимал её без споров. Ему не нужны были деньги как деньги. Ему нужен был контроль над тем, без чего город не мог расти.

Через три года компания стала крупнейшим поставщиком ресурса в Обители. Через пять — единственным. Города, которые появлялись один за другим за горизонтом, приходили к нему сами. Никто не заставлял их покупать. Просто альтернативы не было: либо ресурс от компании, либо стройка встаёт.

— Ты понимаешь, что мы только что сделали? — спросил как-то Себастьян, глядя на очередной отчёт. — Мы стали монополистами в мире, который сами создали.

— Мы стали поставщиками, — поправил Корнелиус. — Монополия — это когда ты не даёшь другим. А мы даём. Просто только мы знаем, где это лежит.

— И сколько у нас теперь?

Корнелиус назвал цифру. Себастьян молча сел в кресло.

— Это больше, чем было снаружи, — сказал он наконец.

— Это другое, — сказал Корнелиус. — Снаружи мы прятали деньги по фондам и трастам, потому что их могли найти. Здесь мы не прячем ничего. Здесь всё наше по праву создания. Мы не беглецы, которые украли чужое. Мы Архитекторы, которые нашли своё.

Он взял со стола песчинку — ту самую, что стала якорем новой реальности, — и повертел её в пальцах.

— Снаружи они считают нас бедняками, которые сбежали от долгов. А мы — единственные в их вселенной, кто владеет собственной. И эта вселенная платит нам за то, что мы позволяем ей расти.

Себастьян медленно кивнул.

— Значит, компания, — сказал он. — Ресурс, город, контракты. Всё внутри.

— Всё внутри, — подтвердил Корнелиус. — И никто снаружи об этом не узнает. Потому что снаружи нет ни одной песчинки этого ресурса. Он есть только здесь.

Глава 5 ТОТ, КТО ЗАМЕТИЛ

В сыскном ведомстве большого мира был отдел, о котором не писали в регламентах. Он назывался скучно — «аналитическая группа по аномалиям метрики», — и в нём работали трое. Один из них, молодой аналитик по фамилии Кранц, был из тех, кто читает не выводы, а приложения. И ещё он был из тех, кто, получив дело, сначала идёт в архив и читает всё, что писали сами беглецы.

Дело о двух учёных он получил в пятницу. К понедельнику он прочитал их статью — ту самую, возвращённую без рецензии, — трижды. Не потому что она была сложной. Потому что она была правильной.

Кранц не был физиком. Он был аналитиком, но у него была привычка: прежде чем искать человека, понять, как тот думает. А эти двое думали не как беглецы. Они думали как теоретики. В их статье не было ни слова о том, как спрятаться. В ней было уравнение, которое описывало, как пространство может схлопнуться в само себя.

Кранц проверил выводы на салфетке. Потом на втором листе. Потом на доске в пустом кабинете. Уравнение сходилось.

Тогда он начал искать не людей, а следы применения формулы. Патенты — мелкие, через фирмы-однодневки, с одной и той же математической основой. Земля — «бесперспективный» сектор, который вдруг начали разрабатывать три корпорации через цепочку посредников. Счета — пустые, структуры — аккуратно сложенные, как матрёшка.

Всё сходилось к одному: они не прятались. Они сжали свой мир.

Кранц взял чистый лист и написал на нём одну строку: «Объект поиска — не люди. Объект поиска — аномалия метрики размером с частицу». Потом посмотрел на эту строку и понял, как это будет звучать для начальника.

Он всё равно пошёл.

Начальник выслушал молча. Потом взял отчёт, перелистал, отложил в сторону.

— Кранц, — сказал он. — Ты серьёзно? Ты предлагаешь мне искать двух беглецов, которые, по-твоему, заперлись в песчинке?

— Не заперлись. Сжали метрику до размеров частицы. Это не то же самое. Если формула верна, то снаружи это выглядит как песчинка, а внутри — целый мир. Мы ищем их по координатам, а они не в координатах. Они в промежутке.

— В промежутке, — повторил начальник. — Ты слышишь себя?

— Слышу. И статья слышит. Их статья, которую мы вернули без рецензии. Она описывает именно это. Я проверил выводы. Они сходятся.

Начальник помолчал. Потом сказал медленно, как говорят с человеком, которого уважают, но whose идея кажется бредом:

— Кранц. Ты умный. Ты у меня лучший аналитик. Но послушай, что ты говоришь. Два человека сжали вселенную до песчинки и живут внутри неё. Это не сыск. Это фантастика. У нас нет ни прибора, который это ищет, ни протокола, ни статьи в регламенте. Что я напишу в отчёте? «Подозреваемые предположительно находятся в песчинке»?

— Напишите, что я проверяю аномалию метрики, — сказал Кранц. — Не песчинку. Аномалию. Это звучит достаточно скучно, чтобы пройти.

Начальник усмехнулся. Потом покачал головой.

— Иди. Но без моего бюджета. На своё усмотрение, в свободное время. Если найдёшь что-то, что можно показать комиссии, — приноси. Если нет — закроем дело и забудем.

Кранц кивнул и вышел.

В коридоре он остановился. За окном был обычный день большого мира: кто-то писал регламент, кто-то пил кофе, кто-то спорил о статье. А где-то — он не знал где — два учёных в дорогих костюмах-тройках сидели в кабинете с камином и смотрели на город, который сами вырастили.

Кранц не был злодеем. Он не хотел их поймать, чтобы наказать. Он хотел их найти, потому что это была самая красивая задача, которую он видел за всю службу. Формула, которую они вывели, была не ересью. Она была правильной. А правильные формулы, думал Кранц, нельзя оставлять без ответа.

Он вернулся к столу, открыл чистый файл и написал в заголовке:

«Аномалии метрики. Методы поиска. Год первый».

Глава 6 ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА

Профессор Вейд был из тех учёных, к которым ведомство обращалось, когда регламент заканчивался, а вопрос оставался. Он не читал лекций, не писал статей в открытые журналы и не любил, когда его называли экспертом. Но если Вейд говорил «в теории возможно», ведомство начинало копать, а если говорил «на практике нет» — закрывало дело.

Кранц пришёл к нему в пятницу, ближе к вечеру, когда коридоры института пустели. Вейд сидел в кабинете, заставленном приборами, и разбирал на столе какую-то схему.

— У меня вопрос по метрике, — сказал Кранц. — Не по вашей части, но вы единственный, кто может ответить.

— Все так говорят, — сказал Вейд, не поднимая головы. — Садитесь.