Жизнь на грани фола

— Потому что это частная лавочка! Шмулькевич застрахован, его убытки покроют. А у нас висит серия квартирных краж в Ленинском районе. У нас двадцать угонов машин, хозяева которых уже звонят губернатору. И, кроме того, из вивария сбежал чертов хомяк, который обучен находить наркотики, а теперь, видимо, сам их синтезирует в своей шерсти, потому что ведет себя как законченный наркоман! У меня сверху требуют его найти, представь себе! Начальник УВД сегодня утром спросил: «Дынин, почему ваш секретный хомяк гуляет по столовой и ворует печенье?» Что мне ему ответить?

— Скажите, что это оперативная игра, — усмехнулся Ремезов. — Товарищ полковник, я не могу бросить это дело. Оно личное.

— Личное? — Дынин побагровел. — У тебя все дела личные! Тот случай с фальшивомонетчиками — потому что они подделывали купюры с изображением твоего любимого театра. Кража велосипедов — потому что ты в детстве сам катался. Теперь Слон. Что дальше? Грабанут кондитерскую, и ты вспомнишь, что в пять лет мечтал о сладком?

— Примерно так и будет, — ухмыльнулся майор. — Но, если серьезно, этот Слоник — он не просто вор. Он марионетка, которую дергают за ниточки. За ним стоит Гога, под ним — Гексоген. Это не кража, это пролог. Я чую, что готовится что-то большое. Если мы сейчас закроем глаза, через месяц у нас тут не Ленинский район без краж, а кратер на месте мэрии. Разрешите продолжить?

Дынин долго смотрел на него, и в этом взгляде читалась вековая борьба между чиновником и оперативником, между желанием выслужиться и пониманием, что иногда лучше сделать по-своему и получить выговор, чем сделать по инструкции и получить труп.

— Ладно, черт с тобой, — выдохнул полковник. — Даю тебе три дня. Три! Если за это время ты не предъявишь мне ни Слона, ни Гексогена, ни хотя бы убедительного рапорта, я передаю дело в спецотдел. И вози с собой Булкина постоянно, слышишь? Если с ним что-то случится, его мама, профессорша эта, съест мне мозг через суд. А это пострашнее пули.

— Есть взять Булкина, — козырнул Ремезов и вышел в коридор, где стажер как раз в этот момент пытался отделить взбешенную Синицыну от хомяка, который шипел на нее из-под батареи.

— Гриша, бросай спасать грызуна, — бросил майор. — У нас новое задание. Будем искать Слона и его химического друга.

— А хомяк? — растерянно спросил Булкин, держа в руках сачок.

— Хомяк, судя по всему, перешел на сторону анархии. Он теперь сам по себе. Пусть живет. Возможно, когда-нибудь он станет нашим осведомителем в мире грызунов.

Синицына фыркнула, а Ремезов удалился в свой кабинет, чтобы обдумать следующий шаг. На столе его ждал остывший кофе, папка с делом туалетной бумаги и новое, еще не начатое досье с надписью: «Слоников М. — побег». Он открыл его, вдохнул запах свежей бумаги и усмехнулся.

— Ну что, Миша, поиграем? — сказал он портрету Кефирыча на стене. — Ты уж прости, старик, но твой плакат придется пока снять. Тут новый претендент на стену почёта.

И, прикрепив к доске фотографию улыбающегося Слоника (сделанную при аресте, где он, кстати, демонстрировал язык), Ремезов погрузился в размышления. Игра началась. И правила в ней пока устанавливал Слон.

Так закончился первый день этой истории, которая обещала стать самой громкой в практике майора Ремезова. Впереди были новые встречи, погони, предательства и неожиданные союзы. Но это уже совсем другие главы.

Глава 2. Кофе, гексоген и что-то еще

Следующее утро началось с запаха, который категорически отказывался классифицироваться. Это был не просто запах горелого. Это был сложносочиненный букет, в котором сплелись ноты подпаленной изоленты, горелого пластика, хлора и какого-то неуместного, почти издевательского оттенка дешевого апельсинового освежителя. Запах расползался по коридорам отдела, словно злой дух, вселяясь в одежду, волосы и, кажется, даже в служебные мысли сотрудников.

Источник запаха обнаружился быстро — им оказался кабинет лаборанта Васи. Василий Кукушкин, двадцати семи лет от роду, был гением спектрального анализа и жертвой тотального, почти хронологического невезения. Природа, щедро одарив его мозгом, способным раскладывать молекулы на составляющие одним взглядом, с необъяснимой жестокостью отобрала у него инстинкт самосохранения. Вася мог определить состав яда по микроскопической капле, но при этом регулярно обжигался о чайник, который сам же только что вскипятил. Он мог восстановить удаленные файлы с разбитого сервера, но забывал пароль от собственной зарплатной карты. Именно Васе Ремезов вчера передал странный пакет, найденный Булкиным в ювелирном магазине — тот самый, что лежал рядом с окурком сигары.

Пакет выглядел невинно: полиэтиленовый сверток, перетянутый аптечной резинкой. Внутри что-то тихо шуршало. Вася, повинуясь зову профессионального любопытства и катастрофическому отсутствию чувства опасности, решил исследовать его немедленно, не дожидаясь прибытия саперов. Логика его была проста: «Если бы оно должно было взорваться, оно бы уже взорвалось». В логике этой зияла дыра размером с Чернобыль, но Вася ее не замечал.

Он аккуратно, как учили (хотя учили как раз не делать этого без защиты), поднес пакет к вытяжному шкафу, взял скальпель и сделал микроскопический надрез. В этот самый момент его организм, верный своим саботажническим привычкам, решил, что наступил идеальный момент для чихания. Весенняя аллергия, вызванная тополиным пухом, который в этом году сошел с ума и летел сплошной стеной, сыграла роль детонатора. Вася оглушительно чихнул — «Апчхи!» — рука дернулась, и содержимое пакета, вступив в контакт с воздухом, немедленно приняло решение, что тихая жизнь его не устраивает.

Раздался не взрыв, а скорее громкое, сочное «чпок», за которым последовал фонтан ярко-оранжевой краски. Краска ударила в потолок, отразилась от лампы дневного света и накрыла все помещение равномерным слоем. Вася стал оранжевым. Стены стали оранжевыми. Акт экспертизы, лежавший на столе, стал оранжевым и нечитаемым. Даже фикус по кличке Подозреваемый, которого Ремезов накануне переставил в лаборантскую «на реабилитацию», приобрел цвет апельсина, что сделало его похожим на мутанта из фильма ужасов.

Но самое страшное ждало впереди. Краска, выплеснувшись в коридор через открытую дверь (Вася, конечно, забыл ее закрыть), накрыла волной как раз проходивших мимо сотрудников. Лейтенант Синицына, которая несла в кабинет папку с делом, получила заряд прямо в лицо и теперь напоминала разгневанного тигра из мультфильма. Сержант Копытин, шедший с докладом, стал похож на жирафа, причем на очень удивленного жирафа с гипертонией. А полковник Дынин, который в этот момент решил лично спуститься в лаборантскую, чтобы поторопить Васю с анализом сейфовых болтов, получил струю краски аккурат на лысину, отчего стал похож на барсука, которого только что окунули в кастрюлю с тыквенным супом.

Тишина, воцарившаяся в коридоре, была достойна финала девятой симфонии. Потом тишину разорвал вопль: — Ре-ме-зо-о-о-о-в!!!

Майор, который в этот момент в своем кабинете пытался оживить компьютер, в третий раз за утро выдававший «синий экран смерти» (на котором кто-то маркером приписал «и тебе того же»), вздрогнул. По интонации он понял: сейчас будет больно.

Кабинет полковника Дынина, куда он был вызван через полторы минуты, напоминал командный пункт во время стихийного бедствия. Сам Дынин, яростно вытирая лысину носовым платком, который уже стал оранжевым, сидел за столом. Перед ним лежал рапорт о происшествии, написанный Васей. Рапорт был тоже оранжевым.

— Аркадий, — начал Дынин голосом, в котором клокотал вулкан, — я тебя уважаю. Ты знаешь, что я тебя уважаю. Ты — лучшее, что есть в этом цирке после огнетушителя. Но то, что происходит второй день, это не работа, это филиал дурдома на выезде. Вчера твой стажер гонялся за хомяком. Сегодня твой лаборант взорвал краску. Что дальше? Ты приведешь в отдел живого слона?

— Я и так его ищу, — заметил Ремезов, но, увидев выражение лица начальника, осекся. — Виноват, товарищ полковник. Пакет был из магазина. Слоник оставил. Кто ж знал, что там ловушка?

— Ловушка! — взревел Дынин. — Это не ловушка! Это послание! Твой Слон над нами издевается! Он оставляет после себя пакеты с краской, чтобы мы выглядели, как труппа цирка-шапито после неудачной репетиции! Ты понимаешь, что через час ко мне приедет начальник УВД с проверкой? И что он увидит? Оранжевых сотрудников! Он подумает, что мы тут не преступления раскрываем, а Хэллоуин празднуем!

— Хэллоуин, кстати, красочный праздник, — подал голос из угла Булкин, который пришел на вызов вместе с Ремезовым и теперь стоял, пытаясь слиться с оранжевой (после вчерашнего) стеной.

Дынин медленно, очень медленно перевел взгляд на стажера. Булкин сглотнул и замолчал, осознав, что его знание индийской культуры здесь не оценят.

— Короче, — резюмировал полковник. — Срок твой не отменяется. Три дня. Но теперь еще и приведи в порядок Васю. И найди мне того, кто продал Слону эту дрянь. Наверняка есть след. И, Аркадий... — Да? — Если ты не прекратишь этот балаган, я лично переведу тебя в архив. Будешь до пенсии нюхать пыль и составлять описи.

Выйдя из кабинета, Ремезов направился в лаборантскую. Вася сидел на стуле и с видом побитой собаки пытался оттереть клавиатуру. Клавиатура не поддавалась — краска, судя по всему, содержала какой-то сложный полимер, который въелся в пластик на молекулярном уровне. Фикус Подозреваемый стоял рядом, и на его листьях оранжевая краска уже начала засыхать, придавая растению вид, будто оно страдает от неизвестной науке болезни.

— Вася, не убивайся, — Ремезов похлопал его по плечу. — В истории криминалистики были случаи и похуже. Мой учитель однажды нюхнул порошок, который оказался не героином, а специей для шаурмы. Отдел потом месяц пах кебабом.

— Но я же хотел, как лучше, — всхлипнул Вася. — Я хроматограф уже включил. Я думал, раз упаковка герметичная, значит, внутри что-то летучее. А там эта дрянь. Аркадий Семенович, она на основе ацетона и какого-то редкого пигмента. Такую просто так не купишь. Это лабораторный синтез. Где-то в городе есть подпольная химическая лаборатория.

— Вот! — Ремезов поднял палец. — Вот это уже информация. Значит, Гексоген не просто взрывчатку делает. Он еще и химические ловушки мастерит. Он с нами играет. Запиши, Гриша: краска лабораторного происхождения, пигмент редкий, нужен поиск по поставщикам химикатов.

Булкин кивнул и немедленно внес запись в блокнот, который с каждым днем становился все более замусоленным и все более ценным. Вчера он был просто стажером. Сегодня он был стажером в оранжевых разводах, но с чувством сопричастности.

Покончив с анализом последствий химической атаки, Ремезов принял стратегическое решение. Нужно было двигаться дальше, и двигаться туда, где концентрируется информация низшего, но самого осведомленного слоя — в питейные заведения. Официальные запросы, розыскные ориентировки, работа с агентурой — это все, конечно, прекрасно, но это требовало времени, которого у него не было. А время, как говаривал его учитель, старый опер Кузьмич, «это не деньги, время — это труп, который не остывает».

Целью был выбран бар «Роза ветров». Это заведение занимало особое место в криминальной экосистеме города. Оно располагалось в полуподвале старого дома, в районе, который риелторы назвали бы «историческим центром», а все остальные — «тем еще гадюшником». Вывеска над входом изображала розу, которая больше походила на капусту, пережившую ядерную зиму. Ступеньки вниз были стерты миллионами подошв, и каждая выбоина в камне хранила след чей-то судьбы.

Внутри царил полумрак, который не могли рассеять даже лампы дневного света, покрытые слоем никотина и времени. Пахло пивом, жареным мясом, сыростью и особым, ни с чем не сравнимым ароматом мужского отчаяния. Стены украшали афиши несуществующих концертов и фотографии боксеров с такими лицами, будто они проиграли не только бой, но и жизнь. За барной стойкой, напоминавшей корабельный штурвал, стоял хозяин — Лева Грузин.

Лева был человеком-легендой. Его биография содержала больше белых пятен, чем карта Антарктиды, больше черных полос, чем зебра, и коллекцию красных дипломов каких-то кулинарных техникумов, существовавших, вероятно, только в его воображении. Он был огромен, бородат и обладал способностью слышать ложь за километр. Говорили, что он мог отличить фальшивую купюру по шелесту, а искреннего человека — по молчанию. Перед ним стояла бутылка коньяка, который он не пил, а как бы созерцал, находя в этом философский покой.

— Аркадий! — пророкотал Лева, увидев входящего майора. — Какой ветер занес доблестную полицию в мое скромное заведение? Только не говори, что у тебя ордер на обыск. В прошлый раз ты его не показал.

— В прошлый раз ты сам его порвал и съел, — напомнил Ремезов, усаживаясь на шаткий табурет. — Левон, мне нужна информация. Налей сто грамм для меня и стакан томатного сока для моего юного друга. Он у нас за рулем, за здоровьем и за всем хорошим.

Булкин, который действительно был за рулем (и которому майор строго-настрого запретил прикасаться к алкоголю, заявив, что «пьяный стажер — это не помощник, а отягчающее обстоятельство»), робко кивнул. Лева усмехнулся в бороду и налил. Водка была холодной и чистой, как слеза комсомолки, сок — теплым и подозрительным на цвет.

— Костик здесь? — спросил Ремезов, залпом опрокинув стопку и не поморщившись. Организм майора давно выработал иммунитет к спиртному, превратив его из удовольствия в лекарство.

— Флейта-то? — Лева кивнул в угол. — Сидит, скучает. Второй день уже. Денег нет, работы нет, настроения нет. Говорит, жизнь — тлен. Я ему говорю: «Костик, жизнь — не тлен, жизнь — это ресторан в час пик. Все бегают, орут, а ты сиди и делай вид, что уже покушал». А он не верит.

В углу, за столиком, который был задвинут в самую тень, сидел Константин Петрович Филимонов, он же Костик «Флейта». Это был человек, чья внешность идеально соответствовала его профессии карманника-виртуоза: невзрачный, среднего роста, с лицом, которое забывалось через секунду после того, как ты на него посмотрел. Но руки... Руки у Флейты были особенные. Длинные, тонкие, музыкальные пальцы, которые могли извлечь бумажник из внутреннего кармана пиджака, застегнутого на молнию, в толкучке метро в час пик, при этом владелец бумажника не ощущал ровным счетом ничего. Костик гордился тем, что за всю карьеру не причинил никому физического вреда — только моральный, и то в рамках приличий.

Сейчас он выглядел скверно. Под глазами залегли тени, которые сделали бы честь любому еноту; пальцы слегка подрагивали; на столе перед ним стояла кружка с остывшим чаем, в которой плавал окурок. Это был плохой знак — обычно Флейта был аккуратистом.

— Костик, — Ремезов подсел к нему, пододвинув стул. — Давно не виделись. Как твоя спина? Как кот?

— Спина болит, кот умер, — мрачно ответил Костик. — Кот умер от старости, а спина болит от жизни. Чего надо, Аркаша?

— Слон, — коротко сказал майор.

При этом слове Флейта дернулся так, словно его ударило током. Он быстро огляделся по сторонам, его глаза заметались, как две испуганные мыши в банке.

— Тише ты, — зашипел он, подаваясь вперед. — Ты что, с ума сошел? Приходить сюда и при всех...

— Здесь все свои, — спокойно ответил Ремезов. — Или ты думаешь, что Лева не знает, о чем мы будем говорить? Или что официантка Зина — агент Гоги под прикрытием? Зина, ты агент Гоги?

— Агент чего? — отозвалась из-за стойки сонная Зина, женщина неопределенного возраста с начесом.

— Вот видишь, — Ремезов повернулся обратно к Флейте. — Все чисто. Рассказывай.

Флейта вздохнул, потер виски и залпом допил свой чай вместе с окурком. Булкина передернуло, но он мужественно промолчал.

— Аркаша, майор, ты не лезь в это, — начал он тихо, почти шепотом. — Я серьезно говорю. Миша Слоников — он парень хороший, но дурак. А дурак в серьезных делах — это как слон в посудной лавке. Он не просто все разнесет, он еще и порадуется процессу.

— Это я уже понял. Что он натворил?

— Он перешел дорогу в неположенном месте. Причем в таком месте, где даже перехода нет. Только встречка, и все фары в морду.

— Говори яснее, Костик. Ты же знаешь, я из тебя и не такое вытягивал, — Ремезов взял его за руку. Жест был вроде бы дружеский, но хватка — железная. Флейта скривился.

— Ладно, ладно. Слушай. Есть такой человек в городе. Гога его зовут. Гога-Мефистофель. Слышал?

Ремезов кивнул. Гога был фигурой мифической. Говорили, что он контролирует половину нелегального игорного бизнеса в регионе, но при этом его ни разу не могли ни в чем уличить. Он держал клуб «Пандемониум» — заведение, куда ходили «золотая молодежь», чиновники средней руки и все, кто хотел почувствовать себя причастным к чему-то запретному, не рискуя при этом ничем, кроме кошелька.

— Так вот, — продолжал Костик, — Гога этот — он игрок. Не в карты, не в рулетку. Он спорит. На все. На деньги, на пальцы, на жизнь чужую. У него в клубе есть VIP-зона, там собираются такие же, как он, и они заключают пари. Один раз, говорят, поспорили, сможет ли человек простоять сутки на одной ноге на крыше небоскреба. Поставили миллион. Нашли бомжа, пообещали ему сто тысяч. Бомж простоял, но потом сорвался. Никто не сел — не нашли тела.

Булкин побледнел. Ремезов мрачно смотрел в стол.

— И при чем тут Слон? — спросил он.

— А при том, что Слоник влез в долги. В карты он играть не умеет, но очень любит. Залез к Гоге в клуб, проиграл крупную сумму. Платить нечем. А Гога ему и говорит: «Слабо тебе, Миша, у Шмулькевича сейф вскрыть? Не обворовать, а именно вскрыть, дверцу с корнем выдрать, как редиску из грядки. Сделаешь — долг прощу. И еще дам миллион на карман. А не сделаешь...» И вот тут, Аркаша, самое интересное.

Флейта сделал паузу, отхлебнул из кружки, но вспомнил про окурок и поставил ее обратно.

— Гога не просто так выбрал ювелирку, — тихо сказал он. — Это был тест. Понимаешь? Он проверял Слона. Слон был нужен ему не как вор. Слон был нужен как грубая сила. Потому что есть у Гоги человечек. Хмырь мутный, из тех, кто носит белый халат не в больнице. Кличка «Гексоген».

— Это мы уже слышали, — вставил Булкин и тут же пожалел, потому что Флейта зыркнул на него, как на букашку.

— Слышали они, — фыркнул Костик. — А вы знаете, кто это? Это бывший военный химик. Его из спецлаборатории поперли за «несанкционированные эксперименты». Он что-то делал с составами взрывчатых веществ, такое, что даже генералы испугались. Теперь он в бегах. У него мозги набекрень, он взрывчатку делает из чего угодно. Из сахара, из стирального порошка, из зубной пасты. Говорят, он однажды из детской гремучей смеси собрал заряд, который разнес бронированную дверь. При этом дверь не разлетелась, а как бы... втянулась внутрь. Он гений, понимаешь? Сумасшедший гений.

— И Гога нанял его, — догадался Ремезов.

— Именно. Гога его прячет, дает ему лабораторию, оборудование. А Гексоген за это делает для Гоги всякие штуки. Взрывные устройства, которые не похожи ни на что в мире. И вот теперь у Гоги есть Гексоген, который может взорвать что угодно, но так, что никто не поймет, как. И есть Слон, который может вынести любую дверь. Понимаешь, какой тандем?

Ремезов кивнул. В голове его щелкали шестеренки, собирая пазл. Гога не просто грабит ювелирки ради наживы — у него денег куры не клюют. Он что-то замышляет. Что-то крупное, для чего нужен и взрывник, и грубая сила.

— Костик, — медленно сказал он, — ты говорил, что Гога спорит. Спорит на все. Что, если он поспорил на что-то большое? Что-то, что требует такой подготовки?

Флейта замер. Потом побледнел еще больше, что, казалось бы, невозможно.

— Ботанический сад, — еле выговорил он.

— Что? — хором переспросили Ремезов и Булкин.

— Ботанический сад, — повторил Костик, втянув голову в плечи. — Я слышал обрывок разговора. В туалете клуба. Двое каких-то хлыщей обсуждали, что Гога поспорил на пятьдесят миллионов, что сможет вскрыть самое защищенное хранилище в городе. Не банк. Не ювелирку. А хранилище в Ботаническом саду.

— Там есть хранилище? — изумился Булкин. — Это же просто парк с деревьями.

— Дурак ты, стажер, — Костик снисходительно покосился на него. — Под Ботаническим садом, в старых катакомбах, раньше был бункер гражданской обороны. Потом его выкупили, перестроили и сделали частные ячейки. Элитное хранилище для тех, кто не верит банкам. Там держат свои капиталы такие люди, что у тебя волосы дыбом встанут. Депутаты, министры, теневые олигархи. Это как банк, только без лишних вопросов. И охраняется оно лучше, чем золотой запас страны.

— И Гога хочет его вскрыть, — закончил Ремезов.

— Именно. И Слон с Гексогеном — его инструменты. Слон вынесет дверь, Гексоген обезвредит сигнализацию каким-нибудь своим изобретением. А если не получится — они оба смертники. Гога не проигрывает пари. Если у него не получится, он убьет их сам, чтоб не оставлять следов.

Ремезов встал. Голова шла кругом от новостей. Дело, которое началось как кража побрякушек у жадного ювелира, распускалось, как ядовитый цветок, захватывая криминальный мир города на всех уровнях. Он чувствовал запах гексогена. Запах больших денег. Запах смертельного риска.

— Спасибо, Костик, — сказал он. — Ты нам очень помог.

— Помог? — хмыкнул Флейта. — Я только что свою жизнь на блюдечке тебе подал. Если Гога узнает, что я проболтался, меня найдут в реке с цементными ботинками. Или без ботинок. Или без реки, а просто в цементе.

— Не узнает, — пообещал Ремезов. — А если узнает, скажи, что я тебя пытал. Ты же видишь, у меня есть Булкин. Он страшен в допросах.

Булкин попытался изобразить зловещую улыбку, но получилось нечто среднее между гримасой зубной боли и извинением.

Когда они вышли из бара на улицу, день уже клонился к вечеру. Солнце садилось, окрашивая дома в розоватые тона, и только оранжевые разводы на рукавах напоминали об утреннем происшествии.