Иллюзия

— Итак, — начал Громов, понизив голос, — переходим к делу. Мохов готовит сделку. Продажу муниципальной земли на окраине города, там, где сейчас пустырь за старым клубом. Формально — строительство торгового центра. Реально — отмывание денег и выведение активов через подставные фирмы.

— И какую сумму? — спросил Лин.

— Около ста миллионов рублей. Бюджетных, городских. Деньги, которые могли бы пойти на ремонт дорог, больницу, школу. Вместо этого они уйдут в карман Мохова и его подельников.

Алиса слушала и чувствовала, как внутри закипает злость. Она видела эти дороги — в ямах, как после бомбёжки. Она видела больницу — текут крыши, аппаратура из девяностых. Она видела школу, где училась — окна заклеены скотчем, а в спортзале до сих пор висит баскетбольное кольцо, которое помнит её маму.

— И что мы можем сделать? — спросила она. — Нас пятеро. Против Мохова — вся полиция, администрация и, вероятно, половина городской думы.

— Мы можем собрать доказательства, — сказал Громов. — И передать их в УФАС, прокуратуру и, если повезёт, федеральным следователям. Документы, подписи, аудиозаписи, свидетельства. Всё, что уронит эту сделку и, возможно, самого Мохова.

— Звучит как план, который провалится на первом же шаге, — не удержалась Алиса. — Простите за скептицизм, но Зареченск — это не Москва. Здесь доказательства исчезают быстрее, чем зарплата в день получки.

— Поэтому мы будем действовать не через официальные каналы, — вступил Лин. — Мы выложим всё в сеть. Сделаем так, чтобы информация стала вирусной. Тогда ни прокуратура, ни полиция не смогут её замять, не привлекая внимания свыше.

— А если Мохов нас вычислит?

— Тогда, — Лин усмехнулся, — у каждого из нас будет билет в один конец. Кто-то в областной центр, кто-то в Питер, кто-то в могилу, — он покосился на Громова, который оставался невозмутимым.

Повисла тишина, нарушаемая только жужжанием плазмы, где Лолита Милявская что-то эмоционально доказывала жениху.

— Мне нравится, — неожиданно сказала Надя. — Риск, адреналин, возможность размазать местную элиту по стенке. Я в деле. А ты, Алиса? Или ты уже хочешь сбежать, пока не поздно?

— Я подписалась, — ответила Алиса, чувствуя, как её дар снова включается, сканируя каждого за столом. Надя — азарт и страх пополам. Юра — усталая решимость. Громов — холодный расчёт. Лин — смесь ненависти и надежды. — Но я хочу понять: какая конкретно моя роль? Говорить, кто врёт, а кто нет?

— Именно, — Лин подвинул к ней тонкую папку. — Вот список людей, которые задействованы в сделке. Девять фамилий. Четверо — чиновники администрации, трое — бизнеспартнёры Мохова, двое — его личные телохранители, которые подписали документы как свидетели. Мы хотим, чтобы ты встретилась с каждым из них — не напрямую, конечно, а так, чтобы они тебя не заподозрили — и поняла, кто из них слабое звено. Кто готов дать показания или хотя бы проболтаться о деталях.

— Встретилась? — переспросила Алиса. — Я же кассир без работы. С чего вдруг мне встречаться с замом главы администрации?

— Мы придумаем легенду, — Громов достал из внутреннего кармана конверт и положил на стол. — Вот ваше новое удостоверение. Вы Алиса Сергеевна Самойлова, стажёр социологического факультета областного университета. Пишете диплом на тему «Социальные связи в малых городах». Проводите интервью с представителями местной элиты. Официальные запросы уже отправлены, вам никто не откажет — неловко отказывать студентке, тем более с такими связями, — он усмехнулся. — Вас примет каждый.

Алиса взяла удостоверение. Фотография — её же, только с другой причёской и в строгом пиджаке. Печать, голограмма, подпись — всё как настоящее. Она почувствовала, как внутри поднимается волна восхищения и страха.

— Вы играете по-крупному, — сказала она Громову. — Кто вы на самом деле? Бизнесмен, который ненавидит Мохова? Или у вас свои счёты?

— У каждого есть свои счёты, — уклонился Громов. — Мои счёты длиной в двадцать лет. И поверьте, Алиса, я не меньше вас хочу видеть Мохова в тюрьме. Может быть, даже больше.

— Темнишь, — заметила Алиса. — Но ладно. Я согласна попробовать. Но учтите: я не умею врать. Если меня спросят прямо, я могу сорваться и выдать всю правду.

— Не выдашь, — сказала Надя. — Потому что мы тебя подготовим. У нас есть две недели, чтобы ты прошла курс молодого бойца: как держать лицо, как отвечать на каверзные вопросы, как выходить из неловких ситуаций. Я сама была в театральном кружке в школе, умею ставить голос.

— Это меня и пугает, — вздохнула Алиса.

Лин засмеялся — впервые за вечер. Смех у него оказался низким, чуть хрипловатым, и Алиса полуовала, как что-то тёплое разливается в груди. Дар снова среагировал: доверие. Лин доверял ей. Не просто как участнице команды — как человеку, на которого можно положиться в самый страшный момент.

— Ну что, — он поднял свою пластиковую чашку с кофеиновой жижей. — За успех нашей безумной авантюры?

— За то, чтобы нас не закопали раньше времени, — поправила Надя.

— За правду, — тихо сказала Алиса.

Чокнулись. Кофе расплескался, оставив коричневые пятна на клеёнке.

Они просидели в «Уюте» ещё около часа. Громов ушёл первым — у него была встреча в областном центре, и он не хотел рисковать, оставаясь в Зареченске дольше необходимого. Юра уехал на своей «Логане» (Алиса заметила, что машина держится на честном слове и молитвах), а Надя осталась, чтобы провести «класс по конспирации».

— Первое правило, — Надя загнула палец. — Никогда не говори «мы». Ты одна. Ты студентка. Ты не знаешь никакого Громова, никакого Лина, никакой меня. Если тебя спросят, кто твой научный руководитель — это профессор Стрижак, его телефон есть в удостоверении, мы поставили туда номер, который переадресует на Лина.

— А если позвонят?

— Лин скажет, что он профессор. У него голос поставлен. Не волнуйся.

— Второе правило, — загнула второй палец Надя. — Следи за глазами. Когда врёшь, смотри человеку в переносицу. Не в глаза — это выглядит вызывающе, не в пол — это выдает неуверенность. В переносицу. Практикуйся дома на кошке.

— У меня нет кошки.

— Тогда на маме. Она у тебя умная, подыграет.

— Третье правило, — Надя даже наклонилась ближе, и Алиса почувствовала запах дешёвого шампуня. — Если почувствуешь, что не справляешься, что твой дар вот-вот вырвется наружу и ты начнёшь говорить людям в лицо всю правду — прикуси язык. Буквально. Боль переключит внимание, и ты успеешь сказать что-то нейтральное.

— Это жестоко.

— Жестоко — когда Мохов с землёй сравняет старый квартал и выкинет на улицу полсотни семей. А прикусить язык — это так, мелкие неудобства.

Алиса вздохнула. Она смотрела на Надю, и её дар шептал: эта девушка не просто технарь. У неё тоже есть тайна. Возможно, такая же тяжёлая, как у Лина. Но спрашивать сейчас не стоило — не тот момент.

— Ладно, — сказала Алиса. — Я попробую. Когда первое интервью?

— В субботу, — Лин вернулся из туалета (в «Уюте» была отдельная фишка: туалет на улице, через двор, и Лину пришлось надевать куртку). — С Козловым, тем самым замом начальника полиции. Ты его уже видела на фото. Он будет в ресторане «Визит» в семь вечера. Ты подходишь, представляешься студенткой, говоришь, что ваша кафедра проводит опрос общественного мнения о безопасности в городе. Он любит говорить о безопасности, потому что сам её нарушает.

— И что я должна у него спросить? — Алиса чувствовала, как внутри разрастается мандраж.

— Стандартные вопросы: уровень доверия к полиции, количество заявлений о преступлениях, раскрываемость. Но ты смотри на его реакцию, на эмоции. Если увидишь, что он нервничает, когда речь заходит о конкретных делах — например, о деле Плотникова — это будет нам подсказкой.

— А если он спросит, зачем студентке это знать?

— Скажешь: пишу диплом, нужна статистика. Он даст тебе данные — поддельные, конечно, но это тоже будет доказательством. Мы потом сравним с реальной статистикой.

Алиса кивнула. В голове уже крутился план, но как-то смутно, как в тумане. Она не была уверена, что сможет сыграть роль студентки — в свои двадцать два она выглядела на все двадцать пять, а в душе чувствовала себя на все сорок, после всех этих лет в магазине и ухода за больной матерью.

— Пора расходиться, — сказал Лин, глянув на часы. — В городе темнеет, а у нас ещё есть дела.

Они вышли из кафе. Ночь уже опустилась на Зареченск, фонари горели через один, и тени от них ложились на асфальт неровными полосами, как тигриная шкура. Надя ушла первой — её дом был в соседнем дворе, она махнула на прощание и скрылась в арке. Алиса и Лин остались вдвоём.

— Проводить тебя до дома? — спросил Лин, засунув руки в карманы толстовки.

— Дорогу знаю, — ответила Алиса, но не двинулась с места.

Они стояли под фонарём, который почему-то не мигал, а горел ровно и жёлто, как глаз бодрствующего кота. Моросил мелкий дождь, и капельки повисали в воздухе, создавая вокруг них подобие нимба.

— Слушай, — сказал Лин, глядя куда-то в сторону. — Я должен извиниться. Я втянул тебя в это дело, не спросив толком. Ты могла отказаться.

— Я могла, — согласилась Алиса. — Но не отказалась. Значит, втянулась добровольно.

— Это не значит, что я не должен предупредить: Мохов опасен. Когда мы начнём копать, он почувствует. И тогда под ударом окажешься не только ты, но и твоя мать.

Алиса похолодела. О маме она думала, но старалась отгонять эти мысли. Слишком страшно было представлять, что Мохов может прийти к ним домой.

— Я увезу маму в деревню к тётке, — сказала она после паузы. — На время. Скажу, что повезла на лечение.

— Хороший план, — кивнул Лин. — Но будь готова к худшему. У Мохова длинные руки.

— У меня длинный язык, — парировала Алиса. — Посмотрим, чья конечность длиннее.

Лин рассмеялся, и в его смехе впервые не было горечи. Он повернулся к ней, и их взгляды встретились. Секунду, две, три. Алиса почувствовала, как её дар снова включается, но на этот раз он показывал не страх, не ненависть, не одиночество. Он показывал интерес. Не романтический пока — скорее тот, который возникает между двумя людьми, когда они понимают, что говорят на одном языке.

— Иди уже, — сказал Лин, отводя глаза. — А то простудишься. Нам нужна боевая единица, а не сопливая девочка.

— Я никогда не сопливая, — фыркнула Алиса и зашагала прочь.

Она прошла квартал, завернула за угол, остановилась. Сердце колотилось где-то в горле. Она вытащила из кармана удостоверение, которое дал Громов, и посмотрела на свою фотографию. Алиса Сергеевна Самойлова, стажёр социологического факультета. Студентка, которая не боится задавать вопросы.

— С ума сошла, — прошептала она в темноту. — На кой чёрт тебе это сдалось?

Но ответа не было. Только дождь моросил, и где-то далеко лаяла собака, и в окнах панельных пятиэтажек горел жёлтый свет — такой же, как у фонаря, под которым они только что стояли с Лином.

Алиса убрала удостоверение, поправила волосы и пошла домой. Завтра нужно было готовиться к первому интервью. А через два дня — встретиться с Козловым. И ещё через неделю — с остальными. Девять человек. Девять лиц. Девять тайн.

Она не знала, что некоторые из этих тайн окажутся гораздо страшнее, чем она могла себе представить. И что Лин, который сегодня рассмеялся впервые, уже через месяц будет смотреть на неё совсем другими глазами — не как на союзницу, а как на единственного человека, которому он готов доверить свою жизнь.

Но это будет потом. А пока — моросил дождь, и Зареченск спал, укрывшись иллюзией покоя.

Глава 4.

Где полицейский начальник рассказывает о безопасности, а безопасность пахнет перегаром

Подготовка к первому интервью заняла три дня, за которые Алиса чуть не возненавидела Надю, чуть не влюбилась в Лина и чуть не отравилась репетиционным кофе, потому что Надя считала, что правильный тон голоса достигается только после шестой чашки.

— Ты слишком быстро моргаешь, — Надя сидела на кухне Алисы, подперев голову рукой, и напоминала строгую учительницу, которой надоело втолковывать таблицу умножения дебилу. — Когда врёшь про диплом, моргать надо реже. Частое моргание — признак стресса.

— У меня нервный тик! — возмутилась Алиса. — Я с детства часто моргаю, когда волнуюсь. Это не исправить.

— Тогда надень очки без диоптрий. Они скроют глаза.

— Я буду похожа на ботаничку.

— Ты и есть ботаничка. Социологический факультет, диплом про малые города. Ботаничка — самый натуральный образ. Никто не боится ботаничек, их жалеют. А жалость — это ключ к доверию.

Алиса вздохнула и посмотрела в потолок, где уже второй год красовалось влажное пятно в форме Австралии. Мать спала в соседней комнате — Алиса дала ей снотворное, чтобы не мешала репетициям. Это был рискованный шаг, потому что мать могла проснуться и начать искать свои любимые тапочки, но лучше уж так, чем слушать её комментарии: «Дочка, ты с ума сошла, связываться с этими людьми, помяни моё слово, до добра не доведёт».

— Ещё раз, по ролям, — скомандовала Надя, отодвигая пустую чашку. — Я Козлов. Ты Алиса. Начали.

Алиса выпрямилась, одёрнула строгий синий пиджак (взятый у соседки за обещание принести чего-нибудь из магазина, если выживет), и включила режим «пай-девочка».

— Здравствуйте, Сергей Игоревич! — она улыбнулась так широко, что щёки заболели. — Я Алиса Самойлова, студентка социологического факультета. Большое спасибо, что нашли время!

— Слишком радостно, — поморщилась Надя. — Ты пришла брать интервью у мужика, который, возможно, крышует банду. Не надо сиять, как начищенный самовар. Улыбайся спокойно, нейтрально. Как будто ты уже устала от жизни, но держишься.

— То есть как обычно?

— Вот именно. Как обычно. Твоё обычное состояние — я всё про вас знаю, но мне лень об этом говорить — это и есть лучшая маска.

Алиса попробовала. Опустила уголки губ, расслабила глаза, сделала взгляд чуть отсутствующим. Получилась девушка, которая пережила развод с мужем алкоголиком и теперь пишет диплом, чтобы отвлечься от горечи бытия.

— Идеально, — констатировала Надя. — Теперь текст. Первый вопрос — про общую безопасность. Второй — про количество заявлений. Третий — про дело Плотникова. Запомни: третий вопрос — самый опасный. Если Козлов начнёт нервничать, ты сразу уходи в нейтралку: Извините, если вопрос некорректный, я просто собираю данные. Поняла?

— Поняла, — кивнула Алиса, хотя внутри всё сжималось от страха.

— И последнее, — Надя вдруг стала серьёзной, почти мрачной. — Твой дар. Не включай его на полную мощность. Ты можешь почувствовать что-то такое, что тебя выдаст. Козлов — старый волк, он умеет читать лица. Если увидит в твоих глазах ужас или отвращение — всё, пиши пропало.

— Как я могу не включить дар? Это не кран с водой.

— А ты попробуй сосредоточиться на чём-то другом. Например, на том, сколько стоит его галстук. Или на том, какой у него запах изо рта. Отвлекайся. Дар притупится.

Алиса не была уверена, что это сработает, но спорить не стала. Надя явно знала о психологии больше, чем Алиса о своей собственной способности. Кстати, о способности — Алиса до сих пор не понимала, как она работает. Иногда чужие эмоции били в лицо, как струя из пожарного шланга, иногда пробивались слабым сигналом, и их можно было не заметить, если не прислушиваться. Может, Надя права — нужно просто научиться регулировать громкость.

— Ладно, — Алиса встала. — Завтра в семь. Я готова.

— Ты не готова, — усмехнулась Надя. — Но поезд ушёл. Придётся импровизировать.

В субботу в семь вечера Алиса стояла перед рестораном «Визит». Это заведение считалось в Зареченске элитным — то есть здесь подавали салаты, в которых майонез не жалели, а официанты не плевали в тарелки (по крайней мере, на виду). Фасад украшали колонны из дешёвого пластика, имитирующие мрамор, и вывеска с подсветкой, которая горела даже днём, потому что электричество в городе воровали так умело, что счетчики крутились в обратную сторону.

Внутри пахло жареной картошкой, дорогим парфюмом и лицемерием. Алиса прошла к столику, который заранее забронировал Лин (он умел делать такие вещи — звонить от имени кого-то важного и говорить так, что ему не отказывали). Козлов уже сидел. Один. На столе — полбутылки коньяка, закуска и телефон, который он нервно крутил в руках.

Он оказался именно таким, как на фото: квадратное лицо, короткая стрижка, взгляд исподлобья. Но живой он был хуже, чем на карточке. От него исходил запах дешёвого одеколона, которым он пытался перебить запах коньяка, и ещё — запах власти, смешанной со страхом. Алиса почувствовала это сразу, хотя пыталась отвлекаться на галстук (красный, в полоску, явно подарок жены, потому что сам бы он такой не выбрал).

— Здравствуйте, Сергей Игоревич, — она улыбнулась нейтрально, как учила Надя. — Спасибо, что согласились на интервью.

— Садись, садись, — Козлов махнул рукой, даже не встав. — Ты, значит, студентка? А выглядишь старше. Рано жизнь потрепала или просто макияж неудачный?

Алиса мысленно зарычала, но внешне осталась спокойной. Юмор — она обещала добавить юмора, но этот тип начинал бесить уже с первой фразы.

— Потрепала, Сергей Игоревич, — ответила она, садясь напротив. — Ипотека, больная мать, сессии. Знаете, как бывает.

— Знаю, — он пододвинул к ней меню. — Заказывай что хочешь. Я угощаю.

— Спасибо, я на диете.

— Дурацкое занятие. Жизнь короткая, чтобы отказывать себе в еде. Коньяк будешь?

— Я за рулём, — соврала Алиса. За рулём она была только в мечтах и на велосипеде в возрасте двенадцати лет.

— Как знаешь.

Она включила диктофон (настоящий, не поддельный — всё должно быть официально) и достала блокнот с вопросами. Козлов расслабился — видимо, решил, что девчонка не опасна. Алиса чувствовала его эмоции: презрение к ней, как к существу низшего порядка, и скуку. Ему было скучно. Интервью для него — формальность, чтобы показать, какой он открытый и доступный.

— Первый вопрос, — начала Алиса чётким, слегка монотонным голосом. — Как вы оцениваете уровень безопасности в Зареченске по сравнению с другими городами области?

— Высоко оцениваю, — Козлов откинулся на спинку стула, положив руки за голову. — У нас преступность ниже среднего. Раскрываемость — выше. Город спит спокойно.

— А как же недавнее ограбление ювелирного магазина на Ленина? — спросила Алиса, зная, что ограбление так и не раскрыли, а подозреваемых даже не нашли.

— Работаем, — отрезал Козлов. — Следствие не терпит суеты.

Она почувствовала ложь. Не просто ложь, а усталую, привычную, такую же естественную для Козлова, как дыхание. Он врал постоянно, и это стало частью его личности. Но под ложью что-то было — раздражение. Не на неё, а на обстоятельства, которые заставляют его врать. Ему надоело прикрывать Мохова, но он боялся остановиться.

— Второй вопрос: сколько заявлений о преступлениях поступило в полицию за последний квартал?

— Много, — ухмыльнулся Козлов. — Цифры я тебе потом дам, в виде справки. Но могу сказать: народ у нас активный, пишет заявления на всё подряд. Даже на то, что сосед громко музыку слушает.

— А сколько из них дошло до суда?

— Большинство. Я же говорю, раскрываемость высокая.

Ложь снова. Алиса увидела — не почувствовала, а именно увидела внутренним взором — гору нераскрытых дел, пылящихся в шкафах. Плотников, Петрова, Семёнов — их дела, наверное, даже не заводили, а просто положили под сукно. Козлов знал эту гору, и она давила на него, как бетонная плита.

— И последний вопрос, — Алиса перешла к самому опасному, стараясь не моргать слишком часто. — Как вы прокомментируете ситуацию с расследованием нападения на блогера Павла Плотникова? Его дело до сих пор не раскрыто.

Козлов замер. Его пальцы, которые до этого крутили телефон, остановились. Алиса почувствовала страх. Резкий, колючий, как укол. А потом — гнев.

— А это не твоей компетенции, девочка, — сказал он ледяным тоном. — Дело Плотникова закрыто. Виновник найден и осуждён. Что ты там услышала?

— Я просто собираю данные, — ответила Алиса, вспомнив совет Нади. — Мне сказали включить этот вопрос в опросник. Извините, если он некорректный.

— Некорректный, — Козлов налил себе коньяка, выпил залпом, как воду. — Слушай, студентка. В нашем городе есть определённые темы, которые лучше не трогать. Плотников — это прошлое. Прошлое, которое нам не нужно ворошить. Поняла?

— Поняла, — Алиса выключила диктофон и стала собирать блокнот. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, Козлов должен был услышать этот стук.

Но он не услышал. Он смотрел в окно, на темнеющую улицу, и Алиса почувствовала нечто новое — усталость. Не физическую, а ту, что накапливается годами, когда каждый день приходится выбирать между совестью и приказом. В какой-то момент Козлов, возможно, был нормальным человеком. Но власть и деньги превратили его в то, чем он стал.

— Можешь идти, — сказал он, не глядя на неё. — Справку я пришлю по электронке.

— Спасибо, Сергей Игоревич.

Алиса встала, уже сделала шаг к выходу, но тут её дар, который она пыталась заглушить, прорвался с удвоенной силой. Она увидела то, что прятал Козлов. Не картинку, не факты — а ощущение. Он был не просто подельником Мохова. Он был заложником. У Мохова был компромат на Козлова — что-то настолько страшное, что, если это всплывёт, Козлов не только потеряет погоны, но и сядет на много лет. И этот компромат, это дамоклово меч, висело над ним каждый день, каждую минуту. Вот откуда этот страх. Вот откуда эта усталость.

Она вышла на улицу, глубоко вдохнула холодный воздух, и её вырвало — не рвотой, а спазмом, потому что чужая боль иногда была такой сильной, что её собственное тело не выдерживало.

— Ты в порядке? — раздался голос из темноты.

Лин стоял у фонаря, в той же серой толстовке, с чашкой кофе в руке. Ждал её.

— Я не в порядке, — призналась Алиса, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Этот мужик он не просто злодей. Он жертва. Такой же, как мы.

— Знаю, — Лин подошёл ближе, протянул ей кофе. — Держи. С сахаром, как ты любишь.

— Откуда ты знаешь, как я люблю?

— Ты забыла, что вчера на репетиции выпила три чашки с четырьмя ложками сахара в каждой. Диабет тебе не грозит, но эндокринолог бы удивился.

Алиса взяла кофе, сделала глоток. Тёплый, сладкий, такой правильный. Лин смотрел на неё с беспокойством, и её дар снова включился, но на этот раз приятно: забота. Чистая, без примеси корысти.

— Рассказывай, — сказал он, увлекая её за угол, где не было камер (они проверили все камеры в городе — три работали, остальные были бутафорией). — Что ты почувствовала?