Демоны Олимпа: Мой дорогой безумец

Во-вторых, с этой моей реакцией на прикосновения уже ничего не поделать. Я пыталась заставить себя быть как все, изображала нормальность, но стало только хуже. Проще принять всё как есть — сделать это такой же частью себя, как цвет волос или родинка на ключице. У всех есть проблемы. Считается, что мы должны их преодолевать, но иногда это просто невозможно. Иногда единственное решение — избегать триггеров. И это не трусость. Это элементарный инстинкт самосохранения.

Мы идем через территорию, и я признаю: даже посреди зимы здесь невероятно красиво. В нашем Терновнике тоже есть своё очарование, но оно какое-то увядающее. Чтобы увидеть настоящую красоту, нужно встать ни свет, ни заря и встретить рассвет у реки. Тишина, спокойствие, ни души вокруг… Раньше такие утренние вылазки к обрыву с фотоаппаратом и кружкой горячего кофе были единственным, что помогало мне выжить. Но утреннее волшебство быстро таяло, и Терновник снова погружался в привычную серую удушающую тоску.

Для этого я и беря в руки камеру — чтобы удержать прекрасные мгновения.

Здесь же, в «Олимпе», всё выглядит как кадр из дорогого фильма. Передо мной открывается вид на старинную башню с часами — я видела её только на снимках в интернете и в рекламном буклете. Подумав, что это отличное место для кадров, я киваю на башню:

— А туда можно подняться?

На губах Анны появляется загадочная, почти хитрая улыбка, прямо как у героини из сериалов перед важным сюжетным поворотом:

— Технически — да, но, как и всё в этом месте, не всё так просто. Эта башня принадлежит местной элите — «Демонам». Туда никому нет хода, кроме них самих. — Она выразительно смотрит на меня. — Ну, или если тебя лично туда не пригласят.

Что за бред она несёт? Какие ещё «Демоны»?

— Демоны? — переспрашиваю я.

Мой чемодан, который со стуком катился сзади по неровному кирпичу, резко застревает. Я пытаюсь дернуть его, но колесо намертво засело в щели. Анна импульсивно тянется помочь, и её пальцы случайно касаются моей руки.

Я мгновенно отдёргиваю кисть, словно от раскалённого железа.

— Кажется, колесо застряло… — Она встречается со мной взглядом, и я изо всех сил стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица. Анна ловко высвобождает колесо из щели и улыбается: — Вот, готово!

Она протягивает мне ручку, и я осторожно беру её за самый край. Дома с этим было проще. Местные и так старались ко мне не лезть. А те, кто лез… Что ж, у нас в Терновнике главное правило — не суй нос в чужие дела и не задавай лишних вопросов. Это целый культурный код. А вот эта девчонка сейчас смотрит на меня так, будто искренне не понимает, почему я вдруг побелела как полотно.

— Спасибо, — выдавливаю я. Сердце колотится где-то в горле, а легкие будто сжало тисками. Нужно срочно перевести тему! Мой наивный план притворяться здесь цельной и нормальной рушится на глазах. — Так что там с этими… Демонами? Что за бред?

— Ах, да, — легко подхватывает Анна, делая вид, будто ничего не произошло. Внешне действительно ничего не случилось — просто я снова повела себя как ненормальная. — Раньше так называли кучку заносчивых мажоров, которые держали в страхе всю академию и устраивали тут свои порядки.

— Обычные хамы с набитыми карманами, — резюмирую я.

— Именно! — Анна ведёт меня к двум внушительным зданиям из красного кирпича, расположенным по бокам от ухоженного парка. — В прошлом году их группировку официально распустили из-за дикого скандала. Столько драмы было! — Она картинно закатывает глаза. — Но пару месяцев назад они снова активизировались. Похоже, «Демоны» возвращаются.

Я понятия не имею, о чём она говорит, но мысленно делаю жирную пометку: держаться от этой публики как можно дальше. Я приехала сюда, чтобы сбежать от домашнего тирана, а не для того, чтобы влезать в разборки местной золотой молодёжи.

— В общем, — подводит итог Анна, подводя нас к одному из корпусов, над входом в который высечено «Корпус №1». — Не ходи в башню, если не хочешь проблем. И уж тем более не ходи туда без приглашения.

— Поняла, не дура.

Анна широко разводит руки:

— Добро пожаловать в общежитие! Первый корпус — девчачий. Второй, напротив — для парней.

Я поднимаю взгляд на монументальное здание, которое станет моим домом на ближайшие полгода, и делаю глубокий вдох. Я никого здесь не знаю, и меня никто не знает. Идеально. Именно так я и хотела.

***

По логике вещей, я должна была вырубиться без чувств — хотя бы от осознания того, что Никиты нет за стеной. Но панический страх ушёл, а вот сон всё равно не шёл. Комната казалась чужой, непривычные тени от уличных фонарей скользили по потолку, а тихий шелест одеяла и дыхание Анны постоянно напоминали: я здесь не одна.

Это глупо. Анна кажется вполне нормальной девчонкой, хоть и слишком контактной на мой вкус. Она постоянно жестикулирует, трогает свои волосы, тянется к вещам… и ко мне. За последние месяцы я довела до автоматизма умение держать дистанцию и не подпускать людей ближе, чем на метр.

Это выматывает. Я лежу, уставившись в белый потолок. Моя ладонь привычно сжата на рукояти перочинного ножа под подушкой — так дети сжимают плюшевую игрушку, пытаясь привыкнуть к чужим звукам. Дома, даже когда Никита вторгался в моё пространство, он был предсказуем. Опасен, но понятен. Узнаваемый враг.

Едва рассвело, я быстро решила одеться. Анна лишь сонно поворачивается на другой бок и натягивает подушку на голову. Я бесшумно выскальзываю за дверь.

Моя цель — передвигаться по академии тогда, когда никого нет: либо слишком рано, либо слишком поздно. Чем меньше людей вокруг, тем безопаснее. Мне нужно выстроить чёткий график, который сводит вероятность случайных касаний к нулю.

Благодаря вчерашней беглой экскурсии Анны я легко нахожу столовую. Забираю свой кофе с рогаликом и прикладываю карточку к терминалу. Загорается зелёный огонёк — доступ разрешён. Система признала меня. Где-то внутри всё ещё зудит подленькая тревога, что сейчас кто-то выбежит и закричит, что произошла ошибка. В самом деле, с какой стати элитная академия даёт грант девочке посреди учебного года? Да ещё и нищебродке из Терновника?

«Ты — никто, слышишь? Пустое место. Ты никому не нужна».

И всё же благотворительный фонд «Олимп» посчитал иначе.

Вырваться из Терновника было моей давней мечтой, которая казалась абсолютно нереальной минимум до окончания школы. Но я мониторила портал грантов для талантливой молодёжи и случайно наткнулась на экстренный донабор в «Олимп». Это была закрытая система предуниверситета: четыре года жёсткой пахоты вместо привычных старших классов, зато выпускники автоматически зачислялись на бюджет в лучший университет края без всяких экзаменов. Место освободилось посреди учебного года — кто-то из местных избалованных деток не выдержал аттестацию и вылетел со свистом, открыв квоту для льготников... Я заполнила анкету просто от безысходности: подходила под критерии малоимущих, имела отличный аттестат и — благодаря портфолио, наскоро отсканированному в сельской библиотеке, — творческий потенциал. Моя «печальная семейная история», вероятно, тоже сыграла роль. Но главное — я безумно хотела вырваться из дома. Да хоть в бытовку на трассе! Если бы меня не приняли сюда, я бы всё равно сбежала. Просто села бы в папину «Девятку» и ехала, пока не закончится бензин. Когда пришло письмо о зачислении, я не верила своим глазам.

И вот, три недели спустя, я стою среди вековых дубов и старинных зданий. И я пытаюсь понять, как выжить в этом мире богатых деток, тайных клубов и элитного сервиса.

Я толкаю тяжелую дверь на выход именно в тот момент, когда в столовую вваливается шумная компания парней. Идеальный тайминг, всё по плану. Они одеты в красно-чёрные спортивные куртки с вышитыми фамилиями и нагонами — явно местная команда. Парни громко здороваются с поварами, гремят подносами, толкают друг друга в бока. В этом нет агрессии — обычные пацанские дурачества, но внутри у меня всё равно всё сжимается от привычного напряжения.

Выйдя на улицу, я направляюсь к выходу с территории. Мне предстоит пройти три километра до автомастерской, чтобы узнать судьбу «Девятки». Прогулка на свежем воздухе мне не помешает — надо подумать, где взять деньги на ремонт. На карте у меня осталось всего девяносто тысяч рублей — всё, что я успела заработать за лето. А ремонт старых машин — дело дорогое. Я знаю: стоит мастеру залезть под капот, как всплывет ещё куча проблем. Разумнее всего было бы сдать её на металлолом и забыть, но я не могу. Это единственное, что осталось от отца.

Я прохожу уже половину пути, когда сзади раздаётся басовитый, сочный рык спортивного глушителя. По асфальту пролетает яркая синяя вспышка. Поток воздуха взъерошивает мои волосы и поднимает сухую листву. Я успеваю заметить лишь задний номер, пока машина не скрывается за поворотом: Х 001 АМ / 123. Ну надо же, регион наш, а замашки — будто ему вся трасса принадлежит.

К тому моменту, как впереди замаячила вывеска придорожного кафе, у меня в голове созревает план. Если ремонт окажется слишком дорогим, попрошу рассрочку. Найду подработку после уроков и буду отдавать частями. Машина мне пока всё равно не горит — я живу в общежитии. Пусть постоит у них, пока не расплачусь.

Я делаю глубокий вдох и перехожу дорогу к сервису. Несмотря на воскресенье, один из боксов открыт, а изнутри доносится громкий тяжелый рок. Мастер говорил вчера, что будет к десяти, а сейчас только полдесятого. Посчитав это редкой удачей, я вхожу в открытые ворота.

Моя «Девятка» висит на подъёмнике, но первое, что я вижу — это парень, склонившийся над капотом той самой синей «Бэхи». Того самого «ХАМа» с первыми номерами.

Услышав мои шаги, он, не оборачиваясь, тяжело вздыхает и отрывисто бросает:

— Не работаем ещё.

И уже тише, себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышала:

— Так что отвали.

На нем потертые, светлые джинсы с бахромой по низу и чёрные кеды. Это явно не шестидесятилетний мастер в своем засаленном зелёном комбинезоне. Парень тянется к ящику с инструментами, его сбитые костяшки испачканы в масле. Мои инстинкты мгновенно делают стойку — шею обсыпает крупными мурашками. Я делаю шаг назад, решив подождать на улице. Мне нужен воздух.

Нога задевает какую-то железяку, и громкий металлический звон эхом разносится по боксу.

Парень вздрагивает, резко выпрямляется, аккуратно огибая капот, чтобы не стукнуться головой. Первое, что я замечаю — это его пепельные, почти белые волосы, хаотично зачёсанные назад. Но затем я встречаюсь с его взглядом… и весь воздух разом вылетает из моих лёгких.

Эти глаза. Внимательные, пронизывающие и до ужаса знакомые. Даже если бы я не встречала его раньше, я всё равно узнала бы этот взгляд из тысячи.

Взгляд человека, несущего с собой чистый хаос.

Он не становится менее пугающим даже оттого, что его красивое лицо сейчас выражает искреннее удивление. Я автоматически хватаюсь пальцами за челюсть и пытаюсь заставить ноги двигаться. Но моё тело снова отказывается подчиняться.

«Это всё из-за него», — ядовито шепчет разум.

— Чёрт, девчонка, ты меня напугала, — произносит он, вытирая испачканную ладонь о джинсы. — Ты к дяде Саше? Он по воскресеньям позже приходит. Но раз уж такое дело… — Его взгляд медленно скользит по моей фигуре, а тон мгновенно меняется на обманчиво-наглый флирт: — Может, я могу чем-то помочь?

— Нет, — отрезаю я ледяным голосом, пока ладонь внутри сумки нащупывает рукоять ножа. — Спасибо, твоей «помощи» мне уже хватило.

Он изогнул бровь, подчеркивая тонкий шрам, уходящий к самому глазу. Его оценивающий взгляд снова пробегает от моих кед до макушки, и всё моё тело буквально натягивается, как струна. Я заставляю себя сделать пару шагов назад к выходу.

— Не хочу показаться эгоистом, но вообще-то в этом мире всё крутится вокруг меня.

Воспоминание о его голосе и той ужасной ночи обрушивается на меня, как сорвавшийся с рельсов поезд. А когда он делает шаг в мою сторону, я окончательно теряю контроль.

— Стой где стоишь! — ору я, выхватывая нож из сумки и выставляя его перед собой. — Сделаешь ещё шаг — и я тебе твои фаберже засуну глубоко в горло!

Его наглая ухмылка мгновенно слетает, уступая место злости:

— Ты совсем сдвинулась?! Я просто… — Он замирает, прищуривается, и я вижу, как в его голове крутятся шестерёнки. Напряжение искажает его породистое лицо. Рука с гаечным ключом сжимается сильнее, а в глазах вспыхивает узнавание. Он тихо и грязно ругается: — Вот чёрт…

Он узнал. Вспомнил. Моя челюсть снова начинает болью отзываться на это воспоминание. Прошлым летом мне потребовалось три недели, чтобы просто начать нормально жевать, и фантомная боль до сих пор иногда возвращается. Дело даже не в самом ударе — за восемь лет с Никитой я привыкла к боли. Дело в внезапности. В абсолютной непредсказуемости. В осознании того, что люди вроде Никиты могут подстерегать меня где угодно.

Я нигде не в безопасности.

Особенно рядом с такими, как он.

— Слушай, — начинает он, поднимая свободную руку в защитном жесте. — В ту ночь на причале в Терновнике… я вообще не хотел…

— Замолчи! — чеканю я. Единственное, что сделает ситуацией ещё хуже — это его лживые извинения. «Извини» — это пустой звук, я слышала их слишком много. — Передай дяде Саше, что я зайду за машиной позже.

Его взгляд коротко мечется к моей машине на подъемнике, а затем снова ко мне. Я использую эту секунду замешательства, разворачиваюсь и выбегаю из бокса на улицу.

Я сделала всё, чтобы вырваться от одного домашнего ублюдка.

И я ни за что не позволю другому испортить мне жизнь здесь.

Глава 3

Сергей

Удерживать себя в руках удавалось с огромным трудом — ровно до той секунды, пока за ней не закрылась дверь гаража. Я и сам толком не понимал, что именно собираюсь сделать, но сжигающий изнутри гнев уже закипал, вырываясь наружу.

Как только она исчезла с глаз, я размахнулся и от всей души швырнул гаечный ключ через всю автомастерскую. Металл со оглушительным грохотом врезался в верстак и отлетел на бетонный пол, перевернув ящик с инструментами.

Не помогло. Вообще нисколько.

Это совсем не то же самое, что впечатать кулак в чужую челюсть и чувствовать, как по жилам разливается дикий, чистый адреналин. Я залез рукой обратно в ящик, вытащил следующий ключ и со всей дури засадил им в ту же точку на стене. Потом ещё один. И ещё. Я уже не разбирал, что именно летит в кирпичную кладку, просто вымещал злость на ни в чём не повинной стене.

Только вот слепая ярость в груди даже не думала утихать.

Сколько бы раз я ни попал в одну и ту же метку, перед глазами всё равно стояло её выражение лица. Будто она увидела не просто призрака из прошлого, а настоящего монстра.

Хотя на самом деле призрака увидел я.

Как, чёрт возьми, иначе объяснить то, что девчонка из Терновника — моя самая грязная тайна и худший поступок в жизни — только что спокойно зашла в нашу автомастерскую? Я признал её далеко не сразу. Каштановые локоны были темнее, и теперь просто обрамляли бледное лицо. Да и вообще вся она выглядела невероятно уставшей, осунувшейся и какой-то ёжистой. Но вот глаза... Эти большие голубые глаза я узнал бы из тысячи. И страх в них стоял точно такой же, как и в тот день.

Она до смерти меня боится.

Спасибо хоть, что на этот раз заново закричать не успела.

Господи, за что мне всё это?

Сжав зубы, я зарылся пальцами в волосы. Раньше упаковать эту ярость обратно в глухую коробку получалось гораздо быстрее. В те времена, когда можно было просто начистить кому-нибудь физиономию на улице и свалить на него все свои проблемы, жить казалось намного проще. Для такого состояния в умных учебниках по психологии наверняка есть какое-нибудь заумное название. Что-то вроде «синдром избалованного красавчика с поехавшей крышей». А на иллюстрации к этой болезни были бы просто хаотичные, нервные каракули с подписью: «Прогноз: неизлечимо».

Я попытался сделать глубокий вдох. Все вокруг твердят: «Просто подыши, Серёга, успокойся». Самый бесполезный совет на свете! Мои лёгкие тут вообще ни при чём. Но я всё равно сделал вдох, сжимая зубы так, что воздух со свистом протёк сквозь них.

Взгляд случайно зацепился за «Девятку», висевшую на подъёмнике. Та самая, про которую девчонка сказала, что это её машина. Я заметил этот кусок металлолома ещё утром, когда пришёл на смену, и тогда искренне удивился, как эта колымага вообще смогла своим ходом доехать до бокса. Держится исключительно на грязи, ржавчине и честном слове. Краска местами полностью слезла, молдинги оторваны. Настоящее ведро с гвоздями. Хлам.

Но в то же время — настоящий вызов для механика.

Глубокое дыхание не помогло, зато вид этой рухляди сработал как надо. Я посмотрел на покореженный кузов, и в голове сам собой начал крутиться список необходимых работ. Если взяться с умом и вложить кучу сил, кузов ещё можно спасти. Но это если не думать о том, что происходит под капотом. И в салоне, где, скорее всего, всё тоже давно сгнило.

Когда адреналин немного улёгся, я оглядел разбросанные по полу ключи и едва удержался от стона. Чёрт возьми, дядя Саша меня просто прибьёт. Он и так с трудом терпит моё присутствие в гараже. В свое время мне пришлось применить всё своё обаяние — насколько вообще можно обаять сурового усатого мужика в промасленной робе, — чтобы он разрешил мне арендовать один бокс для работы над моей синей «Бэхой» в M-обвесе.

У людей, повернутых на железе и моторах, есть своё особое братство. Дядя Саша, видимо, почувствовал это во мне ещё в самый первый день, когда я приехал к нему на своей машине. Лучше всего работать здесь по утрам или поздно вечером: кругом тишина, никаких клиентов. Это моё личное время. Именно поэтому я так взбесился, когда какая-то девчонка забрела в бокс в мои последние двадцать минут вожделенного покоя.

Когда у тебя заняты руки, удерживать крышу на месте гораздо проще. Понятная физическая цель, понятный результат. Проблема лишь в том, что свою «Бэху» я уже довел до идеала — в ней просто не осталось изъянов, исправление которых могло бы заглушить эту тёмную, мутную дрянь, разъедающую меня изнутри. В последнее время я даже начал отбирать у дяди Саши мелкую чужую работу, лишь бы загрузить руки хоть чем-то. Мастерская стала моим единственным спасением за последние адские месяцы.

И теперь в этом спасении появилась она.

От этой мысли стало тошно, а в груди снова вспыхнула злость. Не думая, я поддался импульсу, схватил с пола последний тяжелый ключ и со всей силы засадил им в стену над выходом. Ключ попал аккурат в плафон указателя «ВЫХОД». Пластик треснул, и осколки с тихим звоном сыпанулись на бетон.

— Это ещё что за концерт с оркестром? — раздался у двери ворчливый голос.

Я опустил взгляд. В дверях стоял дядя Саша в своём бессменном зелёном комбинезоне. Одно плечо приподнято, брови насуплены, в одной руке кружка с чаем, в другой — бумажный пакет с пирожками. Разбитый плафон над его головой судорожно мигал оставшимися буквами «ВЫХ».

Я запустил пятерню в шевелюру: — Блин.

Единственное, что было хуже этой бешеной ярости в груди — это липкий, тёмный стыд, который всегда накрывал меня сразу после таких вспышек.

После них всегда оставалось тошнотворное ощущение и страх перед самим собой — точно такой же, как раньше, когда я выходил из очередной уличной драки с разбитыми костяшками и окровавленным лицом. Собственно, поэтому я когда-то и начал ввязываться в драки. Когда бьёшь того, кто сам напросился, стыдиться вроде как нечего. И бояться причинить кому-то боль не так страшно, если человек сам подписался на мордобой.

— Так, парень. Я не знаю, какая муха тебя только что укусила, — дядя Саша кивнул на швабру, стоявшую у стены, — но у тебя есть время до полудня, чтобы привести себя и бокс в порядок. Понял?

«Да пошёл ты, старик... Иди к чёрту» — пронеслось в голове. Но я прикусил язык. Если дядя Саша выставит меня отсюда, что у меня останется? Ни тренировок, ни нормальных гонок, ни гаража? Я же просто окончательно свихнусь.

— Понял, дядь Саш, — сквозь зубы выдавил я. — Извините.

Я подошёл, взял швабру и стал собирать разбросанные инструменты. Дядя Саша отошёл в сторону и направился к себе в каморку, что-то недовольно бурча под нос про современную молодёжь.

Перед тем как начать уборку, я ещё раз взглянул на висящую «Девятку». Что, чёрт возьми, такого в этой девчонке? Почему одно её присутствие вытаскивает из меня всё самое худшее? Одно я знал наверняка: если я хочу сохранить остатки рассудка, мне нужно держаться от неё как можно дальше.

Я вешал последний гаечный ключ на перфорированный щит, когда стрелка старых настенных часов перевалила за двенадцать. Дядя Саша последние полчаса крутился вокруг «Девятки». Ходил с планшетом, что-то записывал, крутил головой и вздыхал. Было очевидно: чтобы поставить эту колымагу на колёса, потребуется проделать гигантскую работу. Ничего удивительного. Я мало что знал про эту девчонку, но она была из Терновника. На таких машинах там ездят не от хорошей жизни, а потому что на другую тупо нет денег.

— Ну что там, всё совсем печально? — спросил я, когда он с грохотом захлопнул ржавый капот.

Дядя Саша посмотрел на меня взглядом, в котором читалось: «Я тебя простил, но нифига не забыл».

— Если не считать кузова, трансмиссию тут с натяжкой можно назвать рабочей, а мотору нужен капитальный ремонт. Короче, без учёта покраски, если собирать из б/у запчастей, я смогу заставить её ехать тысяч за сто пятьдесят. Не меньше. — Он пошел к каморке, но на полушаге обернулся. — Говорить будешь, что утром произошло?

Я качнул головой: — Обещаю, это не повторится.

На парковку перед мастерской въехала машина. Мы оба синхронно глянули в открытые ворота бокса. Я сразу узнал «Ауди» Анны — нашей рыжей соседки. Но вот то, кто вылез с пассажирского сиденья, стало для меня полнейшим сюрпризом.

Девчонка с голубыми глазами.

Мать твою.

Я сжал челюсти, наблюдая, как она прикрывает ладонью глаза от яркого южного солнца.

— Я пойду в подсобку, разберу коробки, которые вчера привезли, — буркнул я дяде Саше.

Он удивленно выгнул бровь: — Чего-то ты вдруг воспылал трудоголизмом?

Я ничего не ответил, просто ушёл в заднюю комнату. В подсобке было небольшое окошко с пыльными жалюзи, выходившее прямо в бокс. Я встал в тени и приоткрыл одну планку.

Девчонка вошла в гараж. Она нервно оглядывалась по сторонам, и по её напряжённой осаночке сразу было видно: она ищет глазами меня и готовится к худшему. Когда она убедилась, что в боксе только старый механик, её плечи заметно опустились.

Я воспользовался моментом, чтобы получше разглядеть её. Утром, когда она только появилась, я толком не успел ничего сообразить. А ведь она была совсем миниатюрная, худенькая, но держалась так уверенно и дерзко, что этой подчёркнутой колючестью заполняла всё пространство вокруг. Тонкая талия, огромные голубые глаза, пухлые губы, сжатые в поджатую прямую линию. Бледная, чистая кожа и тёмные каштановые волосы, которые лёгкий ветерок хаотично трепал вокруг головы. Подбородок задран, взгляд исподлобья. Типичная порода девчонок, которые при первой же угрозе обещают открутить тебе всё, что плохо висит.

Хорошая новость заключалась в том, что видеть меня она хотела не больше, чем я её. Плохая — если она приехала с Анной Беловой, значит, она теперь учится в Академии «Олимп». И вот тут у меня в голове не укладывалось: как, чёрт возьми, нищая девчонка из Терновника вообще смогла туда пролезть?

— Ну что? — услышал я её голос. Она обняла себя руками за талию — типичный защитный жест, хотя лицо оставалось непроницаемо-строгим. — Сделать что-нибудь можно?

— Сделать-то всё можно, дочка, — ответил дядя Саша, вытирая руки ветошью. — Только с такой машиной это встанет в копеечку. Запчасти сейчас дорогие, а за этой «Ладой», судя по всему, лет десять никто толком не ухаживал. — Он стал перечислять поломки, не жалея красок. С каждым его словом её челюсти сжимались всё сильнее, а в голубых глазах проступала такая беспросветная усталость, что мне на секунду стало не по себе. — В общем, чтобы она хотя бы просто поехала и не рассыпалась на первом перекрёстке, нужно минимум тысяч сто пятьдесят.

— Блин, — тихо пробормотала она и сжала пальцами переносицу. — Чёрт, чёрт, чёрт...

— Я тут выбросил из сметы пару крупных работ, которые пока терпят, — дядя Саша сочувственно посмотрел на неё. — Может, у тебя отец есть? Давай я с ним поговорю, объясню всё.

Девушка горько ухмыльнулась, дернув уголком губ: — Машина — это моя забота. — Она упёрла руки в бёдра, о чём-то напряжённо думая. — Слушайте, у меня есть часть денег. Ну, почти вся сумма. Но мне нужно немного времени, чтобы достать остаток. У вас есть рассрочка?

Дядя Саша качнул головой и объяснил, что работает только по факту: либо наличка, либо перевод на карту. Никаких долгов.