Фантосмия

Стены были побелены, без обоев, просто и бедно. Потолок тоже белёный. В центре висела простая рожковая люстра с несколькими стеклянными плафонами, самая обычная для тех лет, и я никак не мог понять, помню я её или просто пытаюсь встроить в свои воспоминания о том времени. В комнате стояли четыре кровати: на одной лежал я, ещё три тянулись вдоль обеих стен. Наверное, остальные принадлежали братьям. Это было логично, но внутренней уверенности всё равно не было. Я слишком многого не помнил именно в деталях, и от этого мне становилось не по себе.

Я стал рассматривать комнату внимательнее, уже не спеша, будто надеялся, что память начнёт возвращаться от одного только взгляда. Рядом со мной на стене висел ковёр — если, конечно, эту вещь вообще можно было назвать ковром. Скорее полотно с рисунком, чем настоящий ковёр. На зелёном фоне был изображён олень на водопое, среди каких-то условных деревьев. Я задержал на нём взгляд и вдруг почувствовал слабый сигнал: да, такой у нас действительно был. В те годы подобные вещи висели почти в каждом доме, и всё же это был именно наш.

Дальше взгляд остановился на занавесках. Зелёные, чуть выцветшие, без всякого узора, они висели на металлическом карнизе — простой тёмно-коричневой трубе с круглыми набалдашниками по краям. Всё было сделано грубо, без затеи, но именно в этой грубоватой простоте и узнавалось то время. Кажется, именно такие занавески и были у нас. Не похожие, не такие же, а те самые.

На противоположной стене над кроватью висела чёрно-белая картина. На ней была изображена изящная девушка в пышном платье. Она была больше похожая на куклу чем на человека. Такие картинки тогда тоже были у многих, но эта внезапно показалась мне знакомой. Не как вещь вообще, а как часть именно этой комнаты, именно нашего дома.

Потом я перевёл взгляд на тумбочку. На ней стоял круглый советский будильник на металлических ножках. Он тихо тикал, и этот звук почему-то подействовал на меня сильнее всего. В нём не было ничего особенного, но именно это ровное, настойчивое «тик-тик-тик» звучало так по-настоящему, что спорить с происходящим становилось всё труднее.

Я ещё раз оглядел комнату: тёмный тяжёлый шкаф у стены, кровати, сложенные одеяла, дорожка на полу. Всё было просто, бедно, по-советски обыкновенно. И чем дольше я смотрел на всё это, тем яснее становилось: передо мной не просто собирательный образ детства. Это не чужая комната и не условная декорация из прошлого. Это именно она. Та самая комната. Тот самый дом. То самое время.

И вместе с этим пониманием мне стало по-настоящему тревожно, потому что одно дело — слышать невозможное, и совсем другое — видеть, как невозможное обрастает предметами, запахами, светом, тиканьем будильника и превращается в реальность.

Я не знал, сколько прошло — несколько минут или гораздо больше. В таком состоянии даже время теряет чёткость.

Я лежал, не двигаясь, и пытался разобраться в происходящем.

В глубине моей души я неисправимый романтик, но при этом по жизни я юрист, и моя профессия научила меня опираться на факты.

Итак, если отталкиваться от фактов.

Я — это я. Я помню всю свою жизнь, до последнего дня.

Но моё тело — тело шестилетнего мальчика.

Мама — жива. И это противоречит всему, что я знаю.

Я снова перебрал варианты.

Сон — маловероятно. Бред — возможно. Кома — наиболее похоже.

Если это кома, значит, всё происходящее — временно. Значит, рано или поздно я вернусь обратно. Но тогда возникает другой вопрос. Зачем? Для чего всё это? Что я должен здесь сделать?

Что-то изменить?

Что-то понять?

Или просто пережить ещё раз?

Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться, но вместо ответов пришло только одно чувство — растерянность.

Ни одного ясного объяснения у меня не было.

И тогда я впервые поймал себя на простой, почти примитивной мысли:

если я не понимаю, что происходит, значит, остаётся только одно — продолжать жить.

Делать следующий шаг. Как получится.

Глава 4. Семейный обед

— Обед готов. Ты сможешь встать или будешь лежать?