ЖНЕЦ, КОТОРЫЙ ЗАДАВАЛ ВОПРОСЫ. Книга вторая: Тут чай

Лёша не понимал, зачем. Но его это беспокоило. Не пугало — беспокоило. Как зуд в том месте, которое не чешешь, потому что не знаешь где. Он стал ходить по вечерам и считать. Каждый вечер, после семи, когда темнело. Проходил квартал, записывал, проверял. Дома — красил жёлтые кружки в тетрадке. Много. Целые страницы жёлтых кружков, как небо, полное звёзд.

Мама не спрашивала, куда он ходит. Она вообще мало спрашивала в последнее время. Лежала на диване, смотрела в потолок. Не спала — смотрела. Иногда Лёша приносил ей чай. Она брала, кивала. Не пила. Чай остывал на тумбочке. Лёша выливал через час. Наливал новый. Она не пила. Он выливал. Наливал. Это был ритуал — единственный, который остался.

Дверь магазина открылась. Колокольчик звякнул. Александр вышел с булочкой.

— Опять считаешь? — спросил он. Голос был ровный, без насмешки. Просто спрашивал.

— Угу, — кивнул Лёша.

— Сколько сегодня?

— Двадцать три горит. Было двадцать пять.

Александр присел на корточки рядом. Не на скамейку — на корточки. Как разговаривают с детьми, когда хотят быть на одном уровне. Лёша заметил: у Александра глаза были уставшими. Не от работы — от чего-то другого. Как будто он тоже считал что-то, и его счёт не сходился.

— Покажешь? — Александр кивнул на тетрадку.

Лёша протянул. Александр полистал. Страница за страницей: «Фонарь №1 — горит. Фонарь №2 — горит. Фонарь №3 — погас. Лампочка на асфальте, целая. Фонарь №4 — горит...» И так — сорок семь фонарей. С адресами, с временем, с пометками: «лампочка на асфальте», «цоколь пустой», «стекло треснуло».

На одной странице — запись другим почерком. Крупным, круглым, детским. «Фонарь №7 — горит. Жнец помог. Он знает». Александр поднял глаза на Лёшу.

— Кто — Жнец?

— Дед с тростью, — Лёша не знал, как объяснить. — Он ходит тут каждый вечер. И трость у него гудит.

— Гудит?

— Ну... вибрирует. Как телефон на столе. Только тише.

Александр помолчал. Он видел этого деда — высокого, седого, с чёрной тростью. Проходил мимо магазина каждый вечер, медленно, опираясь на трость, как слепой. Александр здоровался. Дед кивал. Этого хватало. Но «гудит» — это было новое.

— И он помогает тебе вкручивать?

— Ага. Вчера помог. Сказал: фонарь — это не лампочка. Фонарь — это знак, что кто-то тут живёт.

Александр посмотрел на мальчишку. Худой, в маминой куртке, с тетрадкой и вчерашней булочкой в рюкзаке. С фонариком от отца, которого нет. С тетрадкой, в которой он считает фонари, потому что фонари — понятные. Потому что если фонарь горит — можно починить. А если отец ушёл — нельзя.

— Пойдём, — сказал Александр. — Покажешь мне, какие погасли.

Они шли по двору. Вечер был серым — не тёмным, а выцветшим, как старая фотография. Фонари горели, но свет их был слабым, будто лампочкам не хватало сил. Ветер нёс запах мокрых листьев и чего-то ещё — металлического, как запах монеты, которую долго держали в кулаке. Александр почувствовал тяжесть на затылке — ту же, что утром. Как будто кто-то положил ладонь на темя и мягко нажал.

— Вот, — Лёша остановился у фонаря у поворота. — №14. Вчера горел. Сегодня — нет.

Александр посмотрел. Цоколь пустой. Лампочка на асфальте. Целая.

— Может, ветер, — сказал он, не веря себе.

— Ветер не выкручивает, — тихо сказал Лёша. — Ветер роняет. А тут — выкрутили. Резьба чистая. Никто не ковырял. Просто... выкрутили.

Александр поднял лампочку. Тёплая. Не остывшая — тёплая. Как будто кто-то держал её в руке, прежде чем положить на асфальт. Он повертел в пальцах — обычная лампочка, матовая, жёлтая. Ничего особенного. Но тепло от неё было — живое, человеческое.

Он вкрутил её обратно. Щёлк. Свет загорелся. Жёлтый, ровный, настоящий. И в этот момент воздух будто стал легче. Чуть-чуть. На каплю. Тяжесть на затылке отступила. Александр выдохнул — и понял, что задерживал дыхание.

— Чувствуешь? — тихо сказал Лёша. — Загорелась. Значит, кто-то тут живёт.

Александр не ответил. Он смотрел на лампочку и чувствовал: что-то не так. Не с лампочкой — с тем, что он чувствует. Как будто внутри, где-то за рёбрами, кто-то положил маленький, тяжёлый камешек. Не давит — лежит. И оттого, что лежит, становится тише. Не снаружи — внутри. Как будто кто-то повернул ручку громкости на полоборота вниз.

— Пойдём дальше, — сказал Лёша. — У нас ещё четыре.

К десяти вечера они прошли весь квартал. Вкрутили четыре лампочки. Все горели. Лёша записал в тетрадку: «№14 — горит. №22 — горит. №31 — горит. №38 — горит». И нарисовал жёлтые кружки.

Когда они вернулись к магазину, Александр посмотрел на мальчишку и впервые за вечер увидел: Лёша улыбается. Не широко — уголком рта. Но улыбается. И в этой улыбке было всё: упрямство, облегчение, жизнь. Улыбка человека, который сделал что-то маленькое, но настоящее, и знает, что это важно, даже если никто больше не знает.