Хлопок одной ладони

Вадим Гончаров

Хлопок одной ладони

Пролог

Однажды учитель спросил ученика: что такое хлопок одной руки?

— Хлопок одной руки, — ответил ученик, — подобен тому, как человек может прожить свою жизнь, не приходя в состояние осознанности и не встречая ничего. Бессмыслица, так и рука напрасно делает движение — она не встретит другую руку.

1: ПАМЯТЬ

Перед глазами все двоится, меня слепит яркий свет, голова раскалывается, я чувствую, что задыхаюсь и не могу сделать вдох, кашляю, с силой тяну воздух всей грудью, легкие разрывает страшная боль, слышу свой крик…

Почему-то совершенно не могу вспомнить, как я здесь оказался, что это за место. В груди ноет и болит голова слева, как будто кто-то воткнул мне в череп иглу, которая достает до самого центра, причиняя постоянную тупую боль. Я даже провожу рукой по волосам, проверяя… крови нет. Останавливаюсь, чтобы привести мысли в порядок. Что со мной случилось, почему ничего не помню?

Внутри что-то обрывается: как можно жить без памяти? Сейчас со мной только мое настоящее, прошлого не существует, даже происходящее как будто не запоминается. Хотя нет, помню, как задался мыслью: «Что со мной?» и остановился, а это произошло… сколько? Пять минут назад? Вижу мутную пелену по сторонам, под моими ногами — совершенно гладкий пол какого-то невнятного цвета… как может такое быть, что я не могу определить цвет пола?

Я шел вдоль этого пространства некоторое время, не покидало ощущение, что нахожусь в коридоре, а значит, надо пойти поперек и хотя бы увидеть стену. Да, стена есть, теплая, слегка шершавая, к ней можно прислониться, присев, и сделать еще раз попытку собраться с мыслями. Итак, от чего я могу оттолкнуться в этом месте? Смотрю на руку, взгляд снова приобретает способность фокусироваться, но рука… не узнаю ее. Ощупав лицо, пытаюсь понять, как выгляжу, но не могу. Точно понимаю, что я мужчина, нет смысла даже проверять: видимо, это знание находится в той области памяти, которая до сих пор со мной. Еще откуда-то знаю, что мой рост выше среднего. Больше — ничего. На мне надета клетчатая рубашка синего цвета (о, рубашка синяя, а вот пол все еще не понимаю, какой) и полинявшие голубые джинсы. На ногах — сильно поношенные кроссовки.

Запускаю руки в карманы и сразу выдергиваю правую — резкая боль. Смотрю на средний палец — он порезан, выступила темно-красная кровь. Обнаруживаю пластмассового солдатика, одетого в советскую форму времен Второй мировой войны. Одна рука солдатика выглядит отломанной, приглядевшись, замечаю, что она просто не приклеена — фигурка склеена из частей. Осторожно запускаю правую ладонь в карман — палец все еще горит и ноет, но я достаю вторую находку — завернутый в полиэтиленовый пакет осколок тонкого стекла. Вероятно, часть разбитого стакана… Откуда он взялся? Я не знаю.

В заднем кармане носовой платок — увы, самый обыкновенный, дешевый, в клетку. Я дую на порез и заматываю свой пострадавший палец.

Интересные дела — я помню так много всего, что связано с солдатиком: Вторая мировая война, плащ-палатка, Россия… но не то, кто я такой. Оглядываюсь по сторонам и осознаю, что теперь четко вижу и противоположную стену, и сам коридор, по которому я шел, однако все еще не понимаю, какого он цвета. Удивительно: вокруг нет ни одного источника света и никаких теней. Такое впечатление, что все пространство вокруг равномерно флуоресцирует.

Ну что ж, не сидеть же так, прислонясь к стене, всю оставшуюся жизнь, очевидно, что попытки что-нибудь вспомнить ни к чему не приводят. Надо пройти дальше по коридору и попытаться хотя бы что-нибудь понять. Поднимаюсь на ноги и вдруг понимаю, что все время слышу нежную и тихую музыку. Разобрать довольно сложно: играют какие-то струнные инструменты, а сама мелодия вызывает ощущение чего-то до боли знакомого, однако, разумеется, я ничего не могу вспомнить. И женский голос. Просто тянет основную тему, никаких слов, что-то вроде «Ла-ла-лаааа!», и я совершенно уверен, что знаю владелицу голоса. Кажется, будто эта мелодия и причиняет ту тупую ноющую головную боль, к которой я уже почти привык. Музыка доносится откуда-то сзади, кажется, именно от нее я пытался уйти по коридору. Разумное решение — прочь от того, что причиняет тебе боль… с другой стороны, эта музыка — все, что может привести меня к пониманию ситуации. Пробую продвинуться в направлении звука, к счастью, боль не усиливается по мере приближения источника. Пение и музыка звучат все громче. Я вижу дверь, прикладываю к ней ухо — да, без сомнения, мелодия идет из-за нее. Но меня охватывает настоящая паника: чувствую, как стучит мое сердце в неровном ритме, кровь приливает к голове, боль усиливается до невыносимого уровня, и я бросаюсь бежать от двери, закрывая уши руками...

Лежу, уткнувшись головой в угол между полом и стеной, пытаясь отдышаться, музыка звучит откуда-то неподалеку, и тут замечаю, что мой лоб упирается не в стену коридора, а в другую дверь. Ну, раз не могу открыть ту дверь, открою хотя бы эту. Я отлично понимаю, что это далеко не так же важно, как войти в ту, из-за которой доносится пение, однако логика подсказывает, что любая возможность должна быть использована.

— ДОРОГОЙ МОЙ, ТЕБЕ ХОЧЕТСЯ ПОЙТИ ПРОСТЫМ ПУТЕМ... НО ЗДЕСЬ ЭТО, СКОРЕЕ ВСЕГО, НЕ ПОМОЖЕТ. ТЫ ПОПАЛ В НЕПРОСТУЮ СИТУАЦИЮ.

Я принимаю решение и рву на себя дверную ручку (она кажется знакомой, как будто я открывал и закрывал эту дверь несчетное число раз), не вставая на ноги. Дверь приоткрывается, ударяя по коленкам. Осторожно заглядываю внутрь, и мои глаза встречаются с другими: чья-то голова находится на одном уровне с моей, и он (оно?) просто смотрит на меня, совершенно пусто и безразлично, но от неожиданности отшатываюсь назад и падаю навзничь. Поднимаю голову и вижу: оно все еще стоит за дверным проемом и не двигается, его взгляд обращен в мою сторону. Ничего конкретного я не вижу — только блеск влажных глаз и приземистую фигуру.

2: Алиса

Первое, что каждый день делала Алиса после того, как звонил будильник, — вскакивала с дивана, быстро собиралась и бежала проверить, нет ли каких-то изменений в состоянии ее любимого, который уже восьмой день находился в реанимации. После той злополучной автомобильной аварии он оставался без сознания; иногда ей казалось, что он просто спит и вот-вот проснется, однако врачи пожимали плечами: тело работает, а сознание — нет. Почему? Они не знали. Когда спасатели разрезали автомобиль, который превратился в сплошной перепутанный клубок железа, они обнаружили его сестру, сильно пострадавшую в аварии, его же тело было почти полностью в порядке.

Алисе было двадцать пять. Она «почти закончила» институт — забрала документы за несколько месяцев до выпуска — и только начинала жить самостоятельно: сняла квартиру, устроилась на работу. Она не любила объяснять, почему бросила учебу. Не потому, что не могла подобрать слова, а потому что не хотела снова вспоминать, чего ей это стоило.

Институт с самого начала ощущался как что-то неправильное. Ходить туда было физически тяжело: каждое утро, каждая мысль об учебе вызывали глухое, упорное отвращение, которое со временем только усиливалось. И однажды, уже совсем рядом с дипломом, Алиса вдруг ясно поняла: дальше она не пройдет. Сломается. Оставалось только одно разумное решение — уйти. Документы она забрала за три месяца до госэкзаменов.

Алиса сидела на переднем сиденье маршрутки и смотрела в окно. Этого парня она знала совсем недолго, но уже мысленно называла его «мой любимый». Сколько они были вместе до аварии? Месяц? Меньше. А ощущение — будто всю жизнь.

С ней так бывало всегда: влюблялась быстро и всерьез. Потом было больно — каждый раз. После расставаний любила представлять, что в следующий раз все будет иначе: легко, без обязательств, красиво и безопасно, как в книжках. И всегда верила в это — ровно до следующей встречи.

И вот снова: едва успев познакомиться с этим молодым человеком, только-только испытав с ним близость, она уже была влюблена в него по уши, и все ее существо напористо доказывало (как, впрочем, и раньше), что уж это-то точно ОН самый, и даже думать тут нечего.

Думать ей и не пришлось. На следующий день он ушел утром — на какую-то встречу — и пропал. Сначала было недоумение: неужели так можно, после всего? Потом злость и обида — значит, бросил. Воспользовался, исчез — как в самых плохих книжных историях.

А затем позвонили из полиции. Его телефон нашли на месте аварии, в списке контактов был ее номер. Когда попросили сообщить данные пострадавшего, первое чувство оказалось неожиданным — облегчение. Он не ушел. Это уже потом появилось все остальное: страх, жалость, понимание, что продолжение их истории теперь почти так же невозможно. И где-то совсем глубоко — стыдное ощущение триумфа, за которое ей стало по-настоящему противно.

Каждый раз, когда она видела его, лежащего на больничной койке, бледного и неподвижного, было безумно жалко и страшно за себя. Алиса вспоминала, какой он забавный, как они болтали о разных глупостях, а иногда вдруг останавливался и внимательно смотрел на нее, не мигая, как будто пытался разглядеть что-то важное. Она держала его за руку и ждала. Алиса была уверена в том, что если ОЧЕНЬ СИЛЬНО захочет, то он обязательно откроет глаза и все вообще будет хорошо. И сидела целый час, пытаясь настроить себя на нужный лад, стать еще более убедительной перед Высшими силами, воображала и представляла: открываются глаза, он непонимающе смотрит на нее, узнает… А иногда в голову лезла мысль, от которой хотелось отвернуться: а что, если он их больше не откроет никогда?

Потом Алиса шла на работу, где ждали ученики, куча детей, которых она должна была учить рисовать, лепить из пластилина и глины, строить модели. Работала она в школе детского творчества — недавно, но уже успела это место полюбить. Ей нравилось там все: возиться с детьми, с их рисунками, казалось, что она создает для них счастливое и интересное детство. Дети тянулись к Алисе, именно ей несли свои маленькие достижения, а на ее занятия обычно приходили с ожиданием новых радостей.

Ради этого можно было даже потерпеть, хоть и не без раздражения, претензии от начальства и порой совершенно нелепые и трудно совместимые с педагогикой требования. Выполняя к тому же обязанности уборщицы и секретарши в этой небольшой конторе, она философски рассуждала, что все это дает ей возможность общения с любимыми детьми — открытыми, умными, восторженными, это дорогого стоило, хотя и выматывало сильно.

Спешить домой было незачем. Она жила в съемной квартире недалеко от работы — слишком хорошей, чтобы позволить себе ее в одиночку, и потому делила жилье пополам с соседкой. Жилище было удобным, просторным, почти роскошным по ее меркам, а расположение избавляло от необходимости иметь машину. Поэтому Алиса позвала себе в соседки свою старую знакомую — не подругу, а просто очень хорошего союзника по быту. Они не делились сокровенным и не разговаривали по душам, зато отлично умели договариваться о практическом: деньгах, делах, порядке. Это делало их почти идеальными соседками.

И только одно осложняло их холостяцкий быт: обе были довольно застенчивыми в вопросах секса, и их негласным правилом было: когда у соседки «гость» — вести себя так, будто ее нет. То есть скрывать свое присутствие. Искусству ниндзя Алиса была обучена с детства: одной из странных традиций ее семьи было «папа ложится рано, и ему нельзя мешать» — поэтому для нее было скорее естественно не шуметь вообще. Тем не менее всякий раз, когда у соседки завязывался роман (а это происходило регулярно, но ненадолго), она чувствовала себя лишней и старалась возвращаться домой как можно позже. И вот сейчас был именно тот случай: роман соседки только-только занимался розовым рассветом.

Поэтому вечером, когда детей разбирали родители, она наводила порядок в кабинете, щелкала выключателем, закрывала замок на три оборота, прощалась с бессменным ночным сторожем и шла в свое любимое кафе, где в это время уже почти не было людей, садилась за столик в углу и смотрела задумчиво в окно. Там она убивала остаток вечера, читая незапоминающиеся романчики с одинаковыми названиями, а когда кафе закрывалось — шла домой спать, отгоняя мысли о больнице.

3: Максим

Сегодня в кафе было на редкость безлюдно, как будто все обычные посетители вдруг почувствовали его настроение и деликатно удалились, оставив Максима в одиночестве. Впрочем, возможно, виной всему был тот факт, что был довольно поздний вечер — на улице становилось прохладно, солнце подползало к верхушкам крыш, а люди спешили домой.

Максим сел за свой любимый, самый дальний от входа столик и машинально открыл меню — скорее по привычке. Все блюда он и так знал наизусть, а кроме того, всегда заказывал в этом кафе одно и то же — самую большую чашку латте с двойной корицей. Это был ритуал: когда он забредал в очередной жизненный тупик — заходил именно в это кафе, пил латте и принимался писать и рисовать в тетради, пытаясь упорядочить свои мысли, которые казались листьями, насыпанными в редкую корзину, — любое дуновение ветра, и они разлетались во все стороны сквозь многочисленные щели, и приходилось собирать их заново. У кафе менялись хозяева, причем гораздо чаще, чем меню и официанты; пару раз его ремонтировали, делая новый интерьер, который удивительным образом ничем не отличался от старого; цены на кофе росли, а Максим появлялся здесь неизменно. Если бы кому-нибудь пришло в голову собрать все чеки, выданные ему в заведении, и подвести чисто бухгалтерский итог, то он бы, вероятно, подумал, что жизнь молодого человека состоит из сплошных тупиков, и был бы, разумеется, прав.

Ритуал срабатывал вовсе не всегда, однако других способов он не знал, и время от времени спокойное обдумывание все же приводило к тому, что в голове Максима складывался какой-то план или хотя бы видение перспективы, а бумага покрывалась совершенно нечитаемыми надписями, стрелками, таблицами, рисунками и цифрами.

Ему постоянно казалось, что окружающие люди живут легко, бездумно, не всегда интересно, не всегда осмысленно, но почему-то они всегда были точно уверены в том, КАК им следует поступать. Сам же Максим вынужден был каждый раз с усилием протаскивать себя по жизни, любая ситуация выбивала его из колеи, которую он с таким трудом умудрялся нащупать.

Он, не задумываясь, продиктовал заказ официантке, закрыл меню и попытался привести в порядок мысли о собственной жизни. Институт остался позади уже пять лет как, а четких профессиональных перспектив так и не появилось. Попытки влиться в рабочие коллективы раз за разом заканчивались ничем — сама мысль о постоянных распоряжениях действовала удушающе. Он был готов признавать авторитет, но только там, где видел реальную компетентность и опыт. Проблема заключалась в том, что таких людей ему почти не встречалось — по крайней мере так он это воспринимал. Сначала было юношеское высокомерие, потом привычка, и в итоге любое очередное трудоустройство заканчивалось конфликтом и хлопком дверью. При этом Максим не сидел у кого-то на шее: деньги были условием самостоятельности, и Максим всегда находил разовые заказы, чтобы зарабатывать.

Что касается так называемой личной жизни, здесь ему тоже было нечем особенно гордиться. С того момента, как Максим вообще начал интересоваться противоположным полом, его опыт почему-то разделился на два почти равных по времени периода: сначала девушки его не замечали вовсе, а потом вдруг стали обращать внимание слишком часто. Как именно одно перетекло в другое, он не понял, но, разумеется, с готовностью воспользовался новым положением дел.

Почти все отношения поначалу казались многообещающими, но постепенно неизменно угасали и рассыпались. Пару раз он пытался заводить так называемые легкие романы, однако довольно быстро обнаружил, что и здесь Максим — исключение из правила. Вопреки распространенному мнению о мужской нелюбви к близости он очень скоро начинал скучать и тянуться глубже — задавать вопросы, всматриваться, пытаться понять, что у человека внутри. И именно в этот момент чаще всего возникала стена. Женщины не спешили открывать ему свои тайны, держали оборону, и каждый очередной шаг Максима навстречу, каждое ощущение приближения к чужой глубине почему-то только ускоряло расставание. Создавалось странное впечатление, будто у любой женщины существует определенная внутренняя граница, за которую нельзя пускать никого — во всяком случае, его. И ради сохранности границы они были готовы разрывать отношения.

Со временем Максим догадался, что ищет в женщине скорее друга и родственную душу, чем просто любовницу. Но тут же натолкнулся на неприятную мысль: возможно, дело было не только в женщинах. Пытаясь проникнуть в чужую душу, он почти не стремился раскрыть собственную.

Похожим образом складывались отношения Максима с друзьями. Людей вокруг было немало, он легко становился своим в компаниях, нравился, был желанным собеседником — и при этом оставался один. Ни одного из этих людей не мог честно назвать другом, как не мог назвать другом и самого себя для кого-нибудь. Поэтому и сейчас ему приходилось вести беседы не с человеком, а с тетрадью и чашкой латте. И даже если бы такие люди у него нашлись, Максим всё равно считал, что с подобными вещами нужно справляться самостоятельно — это было для него чем-то вроде внутреннего правила, почти вопросом чести.

Время шло, а Максим так и не притронулся к ручке, просто сидел, вспоминая разные ситуации и мысленно подводя итоги. И все сводилось к одному: у него нет ровным счетом ничего, и неудивительно, ибо он и не знал, чего хочет, а если и знал — то точно уж не представлял, как этого добиться. Тупик. Максим чувствовал себя осколком, отколовшимся от вазы и приклеенным к ней заботливой хозяйкой — занимал свое место в жизни других людей, но был отделен от них тонким и почти невидимым слоем, который только создавал видимость целостности.

Хлопнула дверь кафе — и в зале появился еще один посетитель. Максим стал разглядывать девушку, которая устраивалась за столиком в противоположном конце. Так люди обычно и делают: если есть возможность держаться подальше друг от друга, они ею пользуются. Из неприязни?

Она сняла длинный оранжево-коричневый шарф крупной вязки, легкий и теплый на вид, и села лицом к Максиму. Кивнула официантке, взяла меню. Читала она, впрочем, рассеянно — скорее перелистывала страницы, время от времени оглядывая зал. У девушки было красивое лицо, длинные темные волосы и немного близорукий взгляд: она то щурилась, словно пытаясь что-то разглядеть, то смотрела сквозь пространство. С одинаковой легкой улыбкой взглянула на барную стойку, кондиционер, болтающих официанток, на Максима — и уставилась в окно.

Максим с легким сожалением отметил, что девушка ему нравится — полностью в его вкусе. Ситуация вполне позволяла подойти и сказать что-нибудь дежурно-дурацкое: спросить про меню, пошутить, завязать разговор. Но он этого не сделает, он знал. При всей внешней раскованности Максим был застенчив — и сам себе в этом не врал. Поэтому он остался за своим столиком, допивая остывший кофе, украдкой наблюдал за девушкой и делал вид, что занят своими записями.

Чтобы не чувствовать себя виноватым в бесцельной трате времени, Максим взял ручку и провел посередине листа вертикальную линию. Слева написал: «Чего я хочу?», справа — «Как этого добиться?»

Немного подумав, он честно признался себе, что хочет найти девушку. С момента последнего расставания прошел месяц, а такие периоды он всегда переносил тяжело — независимо от того, кто был инициатором разрыва. Один раз, совсем недавно, история и вовсе вышла странной: девушка просто исчезла, перестала отвечать на звонки, и больше Максим ничего о ней не узнал. Он удивился, но не слишком расстроился. Роман длился чуть больше месяца и уже начал выдыхаться — тревожный признак, потому что обычно его «розовые очки» держались дольше. То ли отношения изначально были нежизнеспособны, то ли он становится старше и утрачивает способность увлекаться по-настоящему, забывая обо всем остальном.

В любом случае каждый раз, когда он встречался с ней, в голове звучал один и тот же негромкий, но настойчивый голос: «А ведь она не та самая, Макс. И ты это знаешь». Он даже мысленно репетировал сцену расставания — как говорит ей что-то обтекаемое и трусливое вроде: «Понимаешь… я не тот, кто тебе нужен», — формулировку, которая всегда заменяла честное «ты не та, кто мне нужна». Он заранее представлял ее растерянность, возмущение, упреки — и боялся.

Но еще больше он боялся одиночества. Не столько отсутствия разговоров, совместных занятий и остального — скорее отсутствия человека, который о тебе помнит и думает. Поэтому после этого неожиданно завершившегося романа он почти сразу вляпался в следующий — уже откровенно невыносимый, и довольно быстро сам же его и прекратил.

Он снова взглянул на столик, за которым устроилась незнакомка. Та была поглощена чтением и смакованием молочной пены в огромной чашке — Максим всегда удивлялся, кто заказывает такие почти полулитровые порции кофе; оказалось, вот такие симпатичные девушки и заказывают. Теперь на ней были очки — без оправы, прозрачные дужки, их можно было бы не заметить, если бы девушка не поправляла их на переносице чаще, чем требовалось. На ее губах была все та же рассеянная улыбка, а брови забавно изгибались, вероятно, содержимое ее миниатюрного томика с ярко-красной обложкой было смешным.

Что-то в девушке направило мысли Максима в незапланированную сторону: он вдруг представил, как бы она смотрелась у него дома, совершенно голая и в этих самых очках. Причем это вовсе не было постельной сценой, скорее что-то вроде милого домашнего вечера, когда они сидят в обнимку на диване и смотрят телевизор. Смотреть телевизор Максим не любил, да, собственно, у него и не было телевизора с момента переезда в съемную квартиру. Однако идея смотреть телевизор с ней, сидя голыми на диване, выглядела очень притягательно. А после — идти готовить что-нибудь перекусить, вместе нарезать, тереть и поджаривать, разумеется, не одеваясь. Так могли проводить время не столько любовники, сколько действительно душевно близкие люди.

Когда-то давно Максим услышал от друга дзенский коан про хлопок одной руки. Вопрос учителя звучал так: «Покажи мне хлопок одной руки». Бедняга-ученик, вынужденный искать несуществующий ответ, несколько раз приносил учителю результаты своих размышлений, получая неизменное «Не то», пока не достиг просветления, так и не ответив, впрочем, на вопрос. История зацепила Максима своей метафоричностью, и он каждый раз удивлялся тому, как много в мире иллюстрирует эта простая метафора «хлопок одной руки». И вот сейчас он себя ощущал именно такой одинокой рукой, которая неспособна произвести даже простое действие — просто потому, что оно невозможно. И он записал под словами «найти девушку» новое: «одной руке для хлопка нужна вторая рука».

Как ни странно, написав это, Максим почувствовал небывалое облегчение. Он допил свой латте и поднял взгляд на столик, за которым сидела девушка. Столик был пуст.

4: ТЕМНОТА

Сквозь сон я слышал, как кто-то ходит по моей комнате, стараясь вести себя максимально тихо. Обычно так поступала мама, если ей что-то было нужно и она не хотела разбудить. Я уловил знакомый звук — щелкнул магнитный замок книжного шкафа. Из вежливости продолжил прикидываться спящим, хотя сна уже не было ни в одном глазу. Не хотелось расстраивать ее, признаваясь, что она меня все-таки разбудила.

Когда шаги стихли и дверь напоследок защелкнулась чуть громче, чем следовало, я перевернулся на спину и открыл глаза.

Вокруг была полная темнота. Но я точно знал, что лежу в своей кровати, в своей комнате, а под головой — моя старая перьевая подушка, свалявшаяся и твердая, как камень. Попытался вспомнить, что только что снилось. Что-то спутанное и тревожное. Последним всплывал тупой, влажный взгляд из темноты…

Потом постепенно начали возвращаться детали: коридор, двери, пение, голоса.

— ХА. ОН РЕШИЛ, ЧТО ЭТО БЫЛ СОН.