Грустные сказки Русской равнины

Грустные сказки Русской равнины

Даша

Для неё я был ещё тем экспонатом. Я помню, что каждый раз, стоило мне только открыть рот, помню, с каким удивлением она меня слушала. В нём было всё: и непонимание и восхищение. Ещё бы, я уж точно не жил по её правилам, скорее наоборот – жил вопреки. Девочка училась на какого-то там инженера, такого серьёзного, что я так и не запомнил даже названия. А после учёбы на дневном бежала на бизнес курсы и успевала ещё заниматься спортом. Тоже каким-то совершенно нелепейшим – флорболом (признаюсь, что с трудом сейчас вспомнил и это название). А ещё она фотографировала и делала это весьма неплохо. Когда я однажды спросил, зачем ей всё это, она ни секунды не раздумывая ответила: "Перспективы. Перспективы, которые я не должна упустить".

Я с её точки зрения не занимался ничем. На работе я только что и делал, как пил кофе и тратил свою драгоценную жизнь впустую. Сколько же раз я слышал от неё про эту драгоценную жизнь! Одну единственную и от того архиважную. А я относился к ней неподобающе. Хуже могло быть только выслушивать истории о бессмертной душе. "Словно для кого-то другого живёшь!" – ругала меня она. На работе я только пил кофе, а в свободное время пропадал в музыкальной студии у друга, но ничем там не занимался (наверное тоже пил кофе (что недалеко от истины)). Что ещё? Бессмысленно катался на машине по пустынным ночным дорогам, царапал стихи в блокноте, но ничего с ними не делал. Ей нравились стихи, но по её мнению они тоже должны были "работать". Весь мир должен был крутиться, вертеться, тянуть ладони к солнцу, расти. А я всего этого не делал. Даже когда мы познакомились, она была в движении, я в статике.

В летнем кафе, утром. В летнем кафе весной. Столики для некурящих. За столом сидел молодой человек. Тело его было обильно покрыто татуировками, на нём надета футболка с черепами, затертые камуфляжные шорты. На столе только чёрный кофе. В его руках блокнот и ручка, а в блокноте хаос стихов, рисунков и бессистемной прозы. В его взгляде безмятежность (наверное). На территорию кафе буквально врывается красивая девушка в деловом платье, в руке планшет и папка с бумагами. Строгие очки. Девушка явно торопится и ищет свободное место за одним из столиков, но на первый взгляд мест нет. Майским утром центр оккупирован туристами и бездельниками (такими как я). Блуждающий и торопливый взгляд девушки пересекается со спокойным взглядом молодого человека с блокнотом. Сошлись лёд и пламень, как говорится. Молодой человек кивает девушке в сторону свободного стула за своим столиком. Она мило улыбается и следует к нему. Со стороны они выглядели контрастно. Как ночь и день. Как чёрный и белый цвет. Девушка явно торопилась и не дожидаясь пока подойдёт официант, сама направилась к барной стойке. Вернулась с двойным эспрессо в руке (это я после узнал). Молодой человек поднял глаза и отложил в сторону свой блокнот.

– Здравствуйте – сказал он.

Так мы и познакомились. Звали её Даша. Она увидела блокнот со стихами и рисунками, и была удивлена такому предмету. На столике рядом с ней лежал IPad и блокнот для неё был просто антиквариатом, ему явно было место в музее в её глазах. Таким же антиквариатом показался и я. Анахронизмом. Занятным экспонатом. Помню, что было начало недели и она была очень удивлена, что я в такой день не работаю, а отдыхаю. Она заглянула в блокнот и похвалила меня за рисунки и за стихи, но сразу же стала расспрашивать о их судьбе. Публикую ли я их где-нибудь? Или почему бы мне не попробовать нарисовать что-нибудь серьёзнее и масштабнее. Ведь блокнот – не место для искусства. Искусство должно работать и зарабатывать. Как и всё остальное в её механическом мире. Но я ответил ей, что в корне с этим не согласен. Что искусство никак не должно быть связано с какой-либо работой. Что искусство вообще никому и ничего не должно и не может иметь материальной цели. И цену тоже не может иметь. В довершение своих слов спросил, понравились ли ей стихи в моём блокноте, а после утвердительного ответа собирался показательно выбросить блокнот в мусорное ведро, но она попросила оставить его для неё.

– При одном условии – сказал я.

– При каком?

– Я напишу на одной из страниц свой номер телефона.

– Ну и пожалуйста, как вам заблагорассудится – ответила она и улыбнулась так, как умеют улыбаться только те девушки, которые нам действительно нравятся.

Я пролистал блокнот до чистого листа и написал свой номер телефона, а немного погодя вывел сверху четыре буквы: "ДАШЕ".

Так мы и познакомились. Видимо ей стало жутко интересно, каково это – жить совсем наоборот. Её интерес нас и сблизил. Впереди было всё лето и тем утром жизнь мне показалась не такой уж и плохой штукой. По крайней мере я сумел выменять у неё грустные стихи на красивую девушку.

***

Несмотря на Дашин загруженный график, виделись мы довольно таки часто. Не днями напролёт конечно, но всё же. Я мог оказаться где угодно и во сколько угодно, чтобы увидеться с ней (я ведь ничем не занимался). Мы могли полчаса пить кофе в середине дня. Или я мог подъехать к ней перед самой ночью, тогда мы долго беседовали в машине, а после она меня целовала и бежала спать. Целовала в щёку, события вообще развивались очень медленно. Её прямолинейность и деловитость пропадала, когда дело касалось всего личного и интимного. Но это ничего – думал я, так оно даже интереснее. Мне даже начинало нравиться выжидать её любовь, подобно тому, как охотник или рыбак выжидает свою добычу. Потом она бежала спать, а я возвращался домой по пустынной ночной дороге. Езды был почти час и я признаться, любил это время и до сих пор по нему скучаю. Пока я ехал, успевал обо всём подумать. Когда ты один в машине и летишь сквозь безлюдный простор на скорости больше ста километров – это и есть то время и то место, когда лучше всего думается, когда ты настоящий "ты", состоящий на сто процентов из себя.

Она была странной, но это по моему. Уверен, что для неё я тоже был странен и необычен – да, ещё тот экспонат. Но это не пугало меня, напротив вся эта странность необъяснимо манила. Затмевала всё остальное. И хоть события и развивались медленно, хоть она явно ни с чем не торопилась, тем не менее я ни о ком больше не думал. Мне было хорошо и спокойно. Что было очень не похоже на меня, каюсь. Никакая другая девушка в тот момент мне была не нужна. Я возвращался домой сквозь ночь и в мире никого больше не было, кроме меня, неё и безграничного ночного простора.

Мы часто спорили, что было совсем не удивительно. Во мне её возмущало практически всё. В ней меня тоже. Но к этому мы быстро привыкли. Мы были интересны друг другу, на этом всё и держалось. Признаюсь, что в мыслях у меня иногда возникало желание стать для неё этаким Тайлером Дёрденом из "Бойцовского клуба" – проехаться по её уютному миру экскаватором, но я боролся с этими мыслями. По крайней мере нарочно я не воевал с её мироустройством.

А ещё я стал приносить ей книги. Не поступаясь мало по мало к её образу жизни, я сразу пошёл в наступление. Первым делом я принёс ей "Волхв" Джона Фаулза и "Путешествие на край ночи" Селина. И взял с неё обещание, что она прочтёт эти книги, а после мы поговорим об этом. Впереди у неё был так сказать отпуск, учёба прекратилась и по логике вещей у неё должно было стать больше свободного времени. Хотя для неё конечно не существовало подобного словосочетания. А через две недели, когда время появится у меня, мы договорились поехать на природу. Взять палатку и уехать на пару-тройку дней на Ладожское озеро. В мои заповедные места. На самом деле мне стоило большого труда уговорить её на эту поездку. И даже больше, я до последнего дня не был уверен, что она поедет. Для неё это казалось ужасной растратой времени. Драгоценного времени! А ещё ей было неудобно. Неудобно оказаться совершенно наедине со мной. Не на час, не на два и даже не на ночь. На три дня. И не в городе, где за стеной живут люди, где люди ходят за окном, где всюду люди. Там нет людей на километры вокруг. Это – словно оказаться на необитаемом острове. Она сказала мне об этом, добавив, что это очень сложно объяснить. Но на самом деле я её понял. Иногда понимаешь что-то, что не можешь понять на словах, но чувствуешь. Помню, я обнял её и сказал, что всё будет хорошо. Всё уже хорошо. К слову у меня уже всё было готово. И палатка и спальные мешки и планы.

***

Я вспоминаю, как около шести утра я забрал её из дома и мы направились на север. Мне приятно это вспоминать. Была середина недели и дороги были свободны, поэтому мы сделали сто пятьдесят километров за два часа. Это было очень хорошим результатом, учитывая, что последние двадцать километров приходились на просёлочные дороги, а порой и вовсе на настоящий лес. Плюс ко всему мы заезжали на заправку и выпили там кофе. Большую часть дороги она проспала, уж тут кофе не помог. Да оно было и к лучшему, не очень-то люблю я дорожные разговоры. Я делал музыку чуть слышной, так, что шорох колёс по асфальту был громче гитарных соло рока из семидесятых. В зеркалах над дорогой низко висело утреннее солнце. Дорожная разметка бежала навстречу моему сосредоточенному взгляду. А Даша красиво спала рядом.

Мне приятно вспоминать эти дни. И ночи тоже. Там, под шум волн на живописном берегу мы первый раз занимались любовью. Приятно вспоминать костёр, дыхание её и дыхание ветра. Брызги воды. Долгие разговоры в глубинах ночи. Утреннюю росу на палатке. Шорохи и запахи леса. Её милый смех, все эти улыбки.

А ещё я помню, что она рассказала мне про книги, которые я ей давал. Ей понравился Фаулз, а от Селина она была в шоке. Сейчас я улыбаюсь, вспоминая это. А книги так и остались у неё.

***

Сейчас, стоя двумя ногами в осени, я вспоминаю её фотографии. А она любила фотографировать, кажется я уже упоминал об этом, рассказывал вам. Я завариваю чёрный кофе в половине второго ночи. И стою двумя ногами в осени. Да, она любила фотографировать и это у неё неплохо получалось. Одну фотографию я даже выпросил (почти). На память. Нет, тогда я конечно так не сказал, но ведь знал же. Когда-то ведь я оставил ей свой блокнот. На память. И ещё пару книг. Поэтому и стащил у неё эту фотографию. Так вот, на ней, на этой фотографии спит её кошка. А кошки красиво спят. Как она. Кошка спит мордочкой на книге "Идиот" Достоевского. Его я не люблю, а кошек люблю. Даже очень. Кошка спит на фоне окна, а в окне ночь. И звёздное небо. Такое звёздное, что звёзд на нём словно больше чем черноты неба. Это самая лучшая её фотография. Это вообще самая лучшая фотография в мире. И она теперь моя, только моя. И почему-то из всего, что было между нами, эта фотография для меня осталась важнее всего. Важнее улыбок, тепла, моментов любви, поездок сквозь ночь, блеска глаз, всего. Может это и неправильно, но примите это как данность. Я и сам не знаю, почему так. Поэтому я и не поделюсь ею с вами, вы уж извините меня. Это главная моя драгоценность.

***

Для неё я был ещё тем экспонатом. И наверное останусь таким навсегда. Люди мало меняются. Лето закончилось и я как-то ушёл. Так бывает.

Вы когда-нибудь думали о том, что мир существует лишь в вашем сознании? То есть он существует только когда, когда вы видите его. Закрыли глаза – и он пропал. Хотелось бы мне в это верить.

22 августа 2014

Колосово озеро

Вода там всегда была ледяная. Нет, у самого берега, где среди высокого аира плавали тысячи кувшинок было терпимо и на поверхности тоже. Плывёшь по не взбаламученной тёмной воде, солнце светит и вода достаточно тёплая, но только у самого верха, а сунешь ноги вниз – так их словно в лёд сковывает. Того гляди сведет судорогой. Кто-то из взрослых научил пришпилить к плавкам булавку на такой случай. Стоит кольнуть ей онемевшую ногу и ты спасен.

Что только не говорили об этом озере мальчишки. Передавали друг другу истории, одна нелепее другой. Кто-то, помнится, рассказал мне, что в одном месте, проплывая можно зацепиться ногой за крышу затопленного дома. Вру! Сначала он мне сказал про телевизионную антенну, за которую можно зацепиться ногой. А когда я стал взывать к здравому смыслу, он исправился и сказал, что это просто высокий дом, который однажды затопило. И было это конечно ещё в те времена, когда антенн и телевизоров ещё и в помине не было. И стало быть зацепиться можно за его крышу, дотянуться кончиками пальцев. И ещё что в этом подводном доме жили дед и бабка, и что они естественно и поныне там. Так и ждут, чтобы поймать кого-нибудь из нас, мальчишек.

Да что там истории! Я своими глазами видел, как по правильному кругу озера вдруг загуляют водовороты. То тут, то там появляются воронки, кружат по несколько секунд и исчезают. И не только это. Это далеко не самое страшное. Как говорят – это только цветочки.

А ягодки начинаются, когда вялотекущий летний день разбивает буча, внезапно образовавшаяся на улице. Бабы воют, мужики галдят, шум и гам по углам. Дети шныряют тут и там, путаясь под ногами в любопытстве. И я среди них. И что я слышу? Что узнаю? На Колосовом озере снова кто-то утонул. Ну так собственно всегда и бывает. То есть, если есть утопленник, все знают – Колосово озеро. Хоть в городке и окрестностях с полсотни озёр.

И я изучаю глазами толпу, пытаясь понять, кто есть кто. Так, а вот и его мать – старенькая, в платочке. Воет так, словно реактивный самолёт несётся над самыми макушками тополей. И под руки её держат две таких же старушки. Все бледные, как мел. Отец утопленника тоже здесь. Это легко, то есть его просто обнаружить. Стоит такой же бледный, старый, словно в центре круга стоит. Пьяный. Сильно пьяный. Долго ещё пить будет, а может и умрёт.

А толпа в это время всё разрастается, шум, гул, визг, плач, крик. Жара и пыль. Июльское солнце раскаляет головы, разбавляя эту картину. И только глаза начинают привыкать к происходящему, как толпа расходится, уступая дорогу толстому бородачу с крестом на пол-пуза. Пот гроздьями свисает с его грузного, некрасивого лица. И с каждым шагом, который даётся ему с трудом, словно капли дождя по стеклу скользит вниз, исчезая в густой чёрной бороде. Над ней невнятный нос и тёмные, маленькие поросячьи глазки. Мать утопленника тут же повисает у него на шее. Что-то воет сквозь слёзы, но слов не разобрать. Речь словно бы и не человеческая. Уткнулась лицом в его мокрую бороду. Пот и слёзы. Соль к соли.

Я немного выпадаю из картины и из повествования тоже. Я думаю о том, что в наших краях католиков намного больше, чем православных. Вот и костёл старый, большой и в самом сердце городка, а церковь – совсем маленькая и построена не так давно, да на выселках. Думаю, что если бы это был ксёндз, то он был бы без бороды. И может не такой толстый? А может он и не занимается таким. Так оно наверное и есть. Я смотрю на солнце и на макушки тополей, на раскалённый мир вокруг. Детям свойственно выпадать из картины и думать, думать, думать. А взрослые называют это рассеянностью. Как же сегодня жарко! И как приятно ловить всем телом малейшие порывы ветра, как же это здорово! Так здорово, что возвращаясь в реальность, мне становится совестно, за то, что мне здесь так хорошо, а в двух шагах окопалось горе. Как же сегодня жарко!

Проходит минута, проходит две, проходит какое-то время и толпа растянувшись неровным строем трогается с места. Шёпот бежит по рядам, сначала наверху, среди взрослых, а потом опускается ниже и уже шепчутся дети. Да, мы идём на Колосово озеро.

А дальше нас ожидает целый ритуал. И я всё вижу своими глазами, а так бы не поверил. Не поверил как в историю с затопленным домом. Дорога занимает какое-то время и она малоприятная. Ведь жара и всё такое. У кого-то горе, а кто-то просто нетерпелив. Ну и пыль ещё дорожная. Старики, взрослые, дети – всё смешалось. Никто не уходит и даже не отстаёт. Всем предстоит стать участниками таинства.

На зелёно-песчаном берегу озера неровный строй вновь обратился толпой. Но толпа стала тише, организованнее что ли. Собрались в круг. Дети, а среди них и я, бегают снаружи. Мы хотим услышать, разглядеть, узнать, что происходит внутри. Внутри этого круга. Но взрослые плотной стеной сомкнули кольцо. Но проходит минута, две, проходит какое-то время и кольцо размыкается. Все стены рано или поздно падают. В центре стоит поп. Его борода и поросячьи глазки словно стали ещё темнее. И пот уже не лежит горошинами на тучном лице, он размазан. Вид у него устрашающий, помню, что я испытывал страх, глядя на этого человека. Я отводил глаза, при малейшем движении его глаз, только бы он не посмотрел на меня в ответ. Наверное взгляд этих неприятных глаз испепелил бы меня. Я машинально сделал шаг назад. А толстый бородач тем временем шагнул вперёд. И я увидел в его руках некий предмет. Приглядевшись я различаю блюдце, а на поверку там оказывается и свеча. Вернее будет сказать огарок свечи. Поп тяжело и медленно шагает по направлению к воде. Никто ему не мешает, все почтенно держатся на расстоянии. Только молодой мужчина в рясе семенит сзади. Меня в тот момент вообще удивляет поведение всех и каждого. Словно я очутился в театре, всё словно сотни раз отрепетировано. Все движения выверены. Только дети немного выпадают из общей картины. Бородач подходит к краю берега и с трудом опускается на колени, молодой мужчина в рясе придерживает его рукой. Бородач наклоняется и ставит блюдце на воду, а на блюдце ставит свечу. Чиркнув спичкой, её зажигает молодой человек в рясе. После этого кто-то словно нажимает на реверс и все движения идут в обратном порядке: бородач, с помощью своего помощника медленно поднимается на ноги и не торопясь ползёт к толпе. Задом наперёд. На берегу этого чёртового озера.

А я снова заплутал в своих мыслях. Но прихожу в себя через минуту, две, через некоторое время. Десятки глаз направлены на воду. Все как один в одну точку. Теперь и мои тоже. Мы смотрим на блюдце. А оно в свою очередь внезапно начинает движение по абсолютно спокойной воде. Уверенно плывёт по чёрному зеркалу озера. А мы все как один молчим. Даже дети. Колдовство, да и только! Блюдце ускоряется. В отсутствии ветра всё кажется просто невероятным. И кто-то начинает перешёптываться. А кто-то всё так же молчит, разинув рот. Дети, взрослые, старики… А блюдце плывёт и плывёт, пока так же внезапно, как и начало движение, не останавливается, как вкопанное. И застывает на фоне чёрной воды, метрах в десяти от берега. Бабы начинают выть. Тогда без всяких слов трое мужиков переглядываются и выступают из толпы. Идут к воде и начинают раздеваться. Молча. На землю падают штаны, майки, нательные кресты. И вот трое из ларца ровной шеренгой становятся у кромки воды. Бородач подходит к ним и перекрещивает каждого по три раза своими толстыми пальцами. Шепчет что-то. Наверное молится. А мужики молчат. На лицах ни эмоции, вообще ничего. Это меня тоже очень удивило. Проходит минута, две, проходит какое-то время и они уже плывут среди тысячи кувшинок. Там, где вода ещё тёплая. Плывут дальше.

Возбуждённое сознание плохо запоминает увиденное. Тут начинаются какие-то провалы. Словно помехи по радио. Словно белый шум. Я не помню, сколько раз они ныряют и выныривают, чтобы набрать воздуха, прежде чем крикнуть, что нашли утопленника. И не помню, сколько раз ныряют ещё, чтобы достать его. А его, утопленника, вытащенного на берег я хорошо запомнил – молодого парня, белого как снег. Теперь уже навсегда молодого.

Всё потом смешалось. Буквально и в моей памяти. И в моём повествовании. Крики, шум, разговоры, плач и водка в руках взрослых. Бородач вытирает блюдце о рясу и прячет его в широких чёрных одеждах. Послушник снимает руки матери утопленника с его шеи. Что-то шепчет ей, наверное успокаивает напоследок. Они исчезают.

Потом приезжает машина – грузовик синего цвета и несколько мужиков грузят тело прямо в кузов. И после этого люди понемногу расползаются. Остаются только самые близкие и пьяные. Или те, кто хочет напиться. Дети уходят, и я вместе с ними. Какой жаркий день!

25 октября 2014

Сёстры

Ретроспектива

Старшая любила самолёты. И была блондинкой. А ещё я любил её. Но что-то у нас не вышло и она ушла. Прекрасная история, не правда ли? Но большего я не вспомню, вернее не буду вспоминать. Даже не знаю, зачем я начал со старшей сестры. История то по большей части не о ней.

Чем они манили – так это взглядом в первую очередь. Собственно взгляд и выдал мне младшую сестру, в смысле выдал родство со старшей, той, которая была мне близка когда-то. Этот взгляд: потерянный, бездонный, влажный. Можно найти множество красивых и не очень слов, но лучше всего почувствовать его на себе. О да, именно из-за такого взгляда и стрелялись поэты. Но мне то что, уже не стреляются. Да и я никакой не поэт. Даже для себя. Уже и в стол не пишу. Создал папку для новых стихов, назвал её "ИСЧЕЗНОВЕНИЕ" и не открывал год. Занялся промоушеном можно сказать – исчез. Нет, не совсем, просто из жизни многих. В том числе и из жизни её сестры. В неизвестном направлении отправился. Исчез в утреннем тумане. Или сгинул в буре. Не суть важно.

И вспомнил её именно в тот момент, когда наши взгляды пересеклись. Тут я и почувствовал себя поэтом, как и всегда бывает при встрече с прекрасным. Что-то вспыхнуло внутри. Светлое, тёплое, подлое. Такое разное, что не уловить, что же это такое. Одно я понял сразу: что увижу ещё этот взгляд и увижу ни раз. И его обладательница будет моей.

Глубокой осенью я сидел в кафе и по обыкновению пил чёрный кофе.

Паутина

Я плету паутину воспоминаний, нарушая все правила повествования. Ну и ладно, я же не математикой занимаюсь. Чувств во мне на десятерых. И мыслей тоже. Но что от этого хорошего? Это как в лесу заблудиться.

Разные вопросы

Близился новый год и события прошлого декабря и настоящего невероятно повторялись. Всё было похоже, ведь и тогда близился новый год (какое замечательное наблюдение), просто условно вместо А была Б. Место одной сестры заняла другая. Порой они перемешивались у меня в голове, они были похожи. И если младшая снимала очки, смывала с себя косметику, то становилась полной копией старшей, за исключением цвета волос и роста. Младшая была брюнеткой и была ниже старшей сантиметров на десять. И звали её Машей. Пришло время познакомить вас с ней.

Иногда, когда мы спали вместе и я просыпался раньше, у меня возникало странное чувство. Дежавю и что-то ещё. Я подолгу мог смотреть на её спокойное спящее лицо и слушать дыхание. В такие моменты непонятно что мне казалось. Мне было радостно отчего-то и отчего-то стыдно. Вроде я чувствовал вину перед её сестрой, но непонятно за что. Целая палитра мутных чувств разливалась по мне.

Мы много ссорились. В основном потому что она любила погулять. Поехать с подругами в клуб раз в неделю было в порядке вещей. И вернуться домой только на завтра. Я не любил её наверное никогда, но ревновал. "Ну если хочешь, то поехали с нами" – говорила мне она. Я отвечал, что не хочу "ну если хочешь". Я много думал. Убеждал себя быть спокойным. Ведь в конечном счёте я не относился к ней так же как её сестре в своё время. Если так разобраться, то мы просто спали. И всё. И ничем другим я себя не обременял. Но и тут мне нужна была её верность, хоть я и убеждал себя не относиться к ней серьёзно. И тут мне хотелось сделать из неё "человека".

А ещё я больше всего боялся, что её сестра узнает о нас. Я конечно ничего не потерял бы, но мне было бы стыдно. Ведь она подумала бы, что я просто бабник. И была права отчасти, конечно. Но подумала бы, что я к ней и к её сестре отношусь одинаково, а это было не так. Старшую я даже уважал, наверное можно и так сказать. Но младшая оставила больший след во мне. Каким бы знатоком человеческой души я себя не представлял, не знаю как так вышло. К счастью они жили раздельно. Думаю она так и не узнала про нас с сестрой. Надеюсь на это.

Стих

Маша едет домой из клуба,

на улице пять утра.

Машу проводит домой подруга,

а может быть даже сестра.

Маша курила гашиш и плясала

на круглом и грязном столе.

Маша едет домой, устала,

а что она скажет мне?

Что она скажет, если я буду рядом?

Что, если я буду ждать?

Маша, мне это вовсе не надо.

Маша, ложись в кровать.

Пусть новый день отыграет все карты

и я растворюсь в небытие.

Маша с другим начнёт всё сначала,

Маша, удачи тебе.

Другие вопросы

Я не любил её, но что-то чувствовал с первого взгляда. Липкое, вязкое, нездоровое чувство. Когда мы засыпали вместе я всегда подолгу думал. Что делать? Как быть? Неужели она совсем не такая как я? Неужели у неё не бывает таких мыслей? О чём она вообще думает? О клубах? Но ведь иногда в этих зелёных глазках блестело что-то хорошее. А что для неё делал я? Только спал с ней, шутил. Иногда дарил цветы. Она любила герберы. А что, если я полюблю её? Я знал, что это будет реально плохо. Намучился бы я капитально. Я ведь убеждал себя, что с ней можно только спать. А в одну из ночей я и вовсе надумал всё прекратить. Получилось это не сразу, но получилось.