Ничей

— Я старший, — сказал Стасик как факт, и в этом было больше привычки, чем радости.

Потом мама посмотрела на Алексея:

— Иди.

Он подошёл ближе.

Свёрток шевельнулся. Внутри было маленькое лицо — кожа чуть красная, веки плотно сжаты, нос почти невесомый. Рот сжат, но не до конца, как будто он ещё выбирает, что делать: плакать, молчать или просто дышать.

Слова встали где-то внутри и не вышли.

Он поднял руку.

Пальцы ещё помнили поручень троллейбуса и бабушкину хватку. Он осторожно коснулся края одеяла. Ткань была тёплой и грубой. Тепло шло изнутри — ровное, живое, не как от батареи.

Вика не плакала.

Она просто лежала и дышала. Потом едва заметно повернула голову — не к свету, не к матери, а в его сторону. Веки не раскрылись, но движение было точным, как у кошки на подоконнике, которая выбирает, куда смотреть.

Он задержал дыхание.

Внутри на секунду стало очень тихо. Ни троллейбуса, ни дыма, ни узла в животе. Только её дыхание и его собственное, которое почему-то выровнялось рядом.

Он наклонился чуть ближе и очень тихо сказал:

— Живи.

Где-то сбоку Стасик фыркнул — то ли от неловкости, то ли от того, что не нашёл своих слов. Бабушка молчала, держа в руках пакет с вещами «для мамы».

А он стоял и слушал, как два дыхания — её и его — попадают в один ритм.

Глава 3.

Он не сразу понял, что Вика теперь «живёт здесь».

Сначала был только шум. Дверь хлопнула, в коридоре зашуршали пакеты, бабушка сказала «тише», мама — «аккуратней». Его несколько раз отправляли «не мешаться», и он ходил из комнаты в комнату, как по новому месту, хотя это была та же квартира.

Через какоето время всё улеглось.

Бабушка ушла на кухню, гремела посудой и шепталась сама с собой. Мама прилегла на диван, не раздеваясь, и на минуту закрыла глаза. В комнате остались простые вещи: кровать, диван и новая деревянная кроватка у стены, которой ещё недавно не было.

Алексей остановился в дверях.

Вика лежала на спине, укрытая тонким одеялом почти до подбородка. Лицо уже было не такое красное, как в роддоме, но всё равно ещё не похоже ни на кого из знакомых ему людей. Здесь, дома, её дыхание казалось тише, чем там, где пахло хлоркой.

Он подошёл ближе.

Кроватка пахла свежим деревом и порошком. От неё тянуло теплом — не батарейным, а живым. Вика чуть повела носом, будто пробовала воздух, и на секунду приоткрыла рот, но не проснулась.

В коридоре скрипнула доска, на кухне звякнула тарелка — обычные звуки дома. Он прислушался: ничего в этих звуках её не тревожило.

Он положил ладонь на край кроватки.

Сегодня его руки уже держались за поручень троллейбуса, за бабушкино запястье, за край больничного одеяла. Теперь — за это дерево. Не от страха, а чтобы не уходить слишком далеко.

Вика шевельнула пальцами под одеялом, будто хватала когото во сне.

Он стоял и слушал два дыхания: её — чуть частое, и своё — которое рядом почему-то становилось ровнее и медленнее.

В этот момент квартира тоже казалась другой.

Как будто к схеме «мама — бабушка — Стас — он» добавилась ещё одна точка, и теперь линии между ними надо было прорисовать заново. Место, где раньше была просто стена, стало отдельным маленьким центром.

Стас заглянул в комнату, постоял в дверях.

— Смотри, не разбуди, — сказал он автоматически, как взрослый, и тут же убежал дальше по коридору, стукнув плечом о косяк.

Алексей не двинулся.

Он не знал, как правильно «не разбудить». Просто стоял и смотрел. Ему не хотелось уходить. Мир стал чуть больше — и впервые от этого не стало страшно.

Из кухни позвала бабушка:

— Алексей, иди, помоги.

Он ещё секунду постоял, запоминая, как именно лежит её одеяло и на каком уровне начинается тёплая складка. Потом убрал ладонь с бортика и вышел.

Тепло в комнате осталось позади, как маленький свет, который теперь никогда не выключится полностью.

Глава 4.

Ему было пять лет, и во дворе уже всё было «разделено».

Турник — старшим. Песочница — тем, кто пришёл раньше. Скамейка под окном — бабушкам. Про него говорили коротко:— Это из второго подъезда. Странный.

Летом взрослые стали чаще говорить шёпотом.

У машины во дворе стояли двое, курили и повторяли одни и те же слова: «танки, Белый дом, Ельцин». Вечером телевизор светил дольше, голоса там были сердитые и серьёзные. Он не понимал, что именно случилось, но чувствовал: взрослые чего-то боятся.

А во дворе всё равно делили песок.

Он стоял у края песочницы.

Внутри трое строили «крепость». Мальчик в красной футболке — громкий, командует. Девочка в розовой куртке лепит башни. Ещё один мальчик бегает с палкой — то меч, то флаг.

Раньше он только смотрел из окна или проходил мимо, держась за бабушкину руку. Сегодня бабушка сказала:

— Иди, поиграй. Я из окна посмотрю.

Сказала так, как будто разрешила.

Он спустился во двор.

Песок был тёмный, влажный, хорошо лепился. Воздух пах сыростью, кошками из подвала и жареной картошкой из чьегото окна.

Мальчик в красной футболке заметил его первым.

— Ты кто? — спросил он, не переставая копать.

— Алексей, — сказал он. — Из второго подъезда.

Так было правильно: имя и откуда.

— Будешь стены делать — заходи, — сказал мальчик. — Ров — наш.

Он спрыгнул в песочницу.

Под ногами было чуть холодно. Место нашлось само — сбоку, там, где стенка уже осыпалась и песок завалился внутрь.

Они копали молча.

Гдето наверху крикнули: «Домой!», по асфальту проехал старый велосипед, на лавочке бабушки громко обсуждали новости:— Опять танки по телевизору.— Лишь бы не война.

Слова «танки» и «война» он слышал на маминых уроках истории. Здесь, на песке, они звучали странно, как будто кто-то перепутал времена.

Первым начал мальчик в красной футболке.

— Ты криво роешь, — сказал он второму и толкнул его плечом.

Толчок был не сильный, но проверочный — посмотрел, отойдёт тот или нет. Второй смялся, отступил, промолчал.

У Алексея внутри что-то сжалось — маленький тугой комок, как тогда в троллейбусе, когда становилось слишком жарко и пахло гарью.

Он посмотрел на свои руки. Одна продолжала ровнять стену, другая сама потянулась туда, где песок сильнее всего осыпался.

— Нормально я ро́ю, — пробормотал второй.

— Нормально — это когда я сказал нормально, — ответил красная футболка.

Остальные засмеялись. Алексей — нет.

Ему хотелось пересчитать всех:один толкает,один терпит,один смеётся.От этого легче не становилось, но так было привычно — сложить всё в ряд.

— Чего застыл? — бросил ему красная футболка. — Подгребай.

Он стал подгребать. Но не там, где показал «главный», а там, где стена уже крошилась, рядом с башнями девочки в розовой куртке.

Она заметила первой.

— Ты странный, — сказала она спокойно, без обиды и без смеха.

Он вздрогнул сильнее, чем от толчка.

— Почему?

Она чуть повела плечами.

— Они толкаются, а ты внутри сжимаешься, как будто тебя. И строишь не там, где велели, а там, где падает.

Он подумал. Это было очень похоже на правду.

— А ты не сжимаешься? — спросил он.

— Я отворачиваюсь, — ответила она. — Если смотреть, потом внутри всё дёргается.

Слово «дёргается» точно подходило к тому комку в животе.

Сверху из чьегото окна донёсся голос диктора:— …у здания Белого дома стоят танки…Окно хлопнуло, звук оборвался.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Лена. Я из третьего.

— Алексей. Из второго.

Теперь это уже было не «отчёт», а маленькая карта: он — тут, она — там, посередине песочница.

Мальчик в красной футболке в это время решал, кого толкнуть следующим. Алексей видел, как у того напряглись плечи и сжались пальцы на палке.

Он сказал то, что уже сложилось в голове:

— Если ров тут глубже, вода уйдёт.

Он показал ладонью туда, где тот только что копал.

Мальчик остановился.

— Откуда ты знаешь?

— Тут ниже, — сказал Алексей. — Вода сюда пойдёт. Стена развалится.

Он не был уверен, но в голове линия рисовалась именно так.

Красная футболка посмотрел на песок, на его руку, потом — на Ленины башни.

— Ладно, — сказал он. — Тогда ров тут, а вы стену там.

Толчок, который уже почти полетел в чьёто плечо, тихо ушёл в песок.

Комок внутри у Алексея стал чуть меньше. Он впервые заметил: иногда одно короткое предложение может поменять, куда пойдёт чужая сила — в человека или в землю.

С балкона сверху крикнули:

— Лено, домой!

Девочка в розовой куртке поднялась, стряхнула песок с колен.

— Завтра придёшь? — спросила она у него.

Он не был уверен, можно ли обещать «завтра», но в голове уже появились три точки: он — из второго, Лена — из третьего, песочница — между.

— Приду, — сказал он.

Она кивнула, будто проверила его на правду, и побежала к подъезду.

Во дворе снова начали делить палку, ров и места у турника.

С лавочки бабушка позвала:

— Алексей, недолго! Сегодня опять по телевизору говорить будут.

Он постоял ещё немного, запоминая, кто рядом с кем стоит и кто за кем повторяет движение. Потом поднял голову.

Наверху, в окне их кухни, мелькнула бабушкина фигура.

Он поднял руку. Бабушка тоже подняла — коротко, как галочку.

Ему стало чуть спокойнее от мысли, что теперь у него есть не только кухня и телевизор с «танками», но и двор. И люди, у которых внутри тоже дёргается, просто каждый делает с этим своё: кто толкается, кто отворачивается, а кто пытается подгрести песок в нужное место.

Глава 5.

Он не знал, что видит мир как-то особенно.

Ему казалось, что так у всех: всё должно складываться по линиям. Комната — не просто комната, а набор прямоугольников: окно, шкаф, стол, кровать. Двор — круг песочницы, полоска турника, две дорожки к подъездам.

Когда взрослые говорили «поверни направо», внутри у него каждый раз включалось своё «перед этим». Надо было на секунду остановиться, представить, где сейчас дверь, где окно, с какой стороны стена, и только потом выбрать, какое «направо» они имеют в виду.

Пауза была короткой, но он её чувствовал — как щелчок.

— Ну что ты опять тормозишь? Просто направо! — говорили иногда.

Он не спорил. Просто делал свой маленький внутренний круг: «вот дверь, вот окно, вот я», и только потом поворачивал. Ему казалось, что подругому нельзя — иначе легко перепутать. Он думал, что все так делают. Просто у каждого своё «просто».

Вечером, когда телевизор шипел чемто непонятным, а мама проверяла тетради, бабушка иногда доставала с полки тяжёлый альбом.

Обложка была твёрдая, с тёмным, почти стёртым узором. Страницы шуршали поособенному — не как тетради, а как сухие листья.

— Только руками не дёргай, — говорила она. — Тут наши.

«Наши» означало тех, кто был до него.

На одной из страниц была фотография женщины в длинном платье, с гладко убранными волосами. Лицо серьёзное, руки лежат на коленях, а рядом — тёмное пианино, очень похожее на то, что стоит у них в комнате, только на снимке оно будто свежее и выше.

— Это прапрабабушка, — говорила бабушка. — Графиня была. Музыку любила.

Слово «графиня» звучало как из сказки. Он не знал точно, что оно значит. По картинке было понятно только одно: тогда у людей были другие платья и стулья, а пианино — почти такое же.

— То самое? — спрашивал он, кивая на инструмент в углу комнаты.

— Оно, — кивала бабушка. — С тех пор и стоит. Всё пережило: и революцию, и войну, и нас.

Он смотрел то на фотографию, то на пианино.

На снимке клавиши были чуть светлее, у них — потемнели от пальцев. Но форма — та же. Казалось, если провести рукой по крышке, можно дотронуться до того времени.

Он осторожно трогал край страницы, стараясь не задеть уголки.

Теперь, когда он подходил к пианино, он иногда вспоминал эту женщину в длинном платье. Ему казалось, что оно помнит не только их дом, но и её. И от этого старое, тяжёлое пианино становилось не просто мебелью, а чемто вроде длинной нитки, которая тянется от той фотографии до их кухни.

Пианино стояло у стены столько, сколько он себя помнил.

Тёмное, широкое, чуть ободранное по углам. От него пахло старым деревом, лаком и пылью — так пахли не новые вещи, а те, которые жили ещё до него. В детстве ему казалось, что пианино старше не только бабушки, но и самой квартиры.

Сначала это был просто большой запретный предмет.

— Не стучи по клавишам, — говорила мама. — Это не игрушка.

Он проходил мимо и иногда ладонью проводил по боковой стенке — быстро, так, чтобы не успели заметить. Дерево под пальцами было гладким и холодным.

Однажды, когда он уже мог достать до крышки без табуретки, бабушка сказала:

— Если аккуратно — можно открыть. Только не долби.

Он поднял крышку обеими руками. Она оказалась тяжелее, чем думалось.

Под ней лежали ряды белых и чёрных клавиш. Они сразу понравились ему своей правильной формой: всё в линию, всё одинаковое, только цвет разный.

Он нажал одну — осторожно, кончиком пальца.

Звук вышел глубокий и чуть глухой, как будто изнутри. Нажал другую, повыше, — тоньше. Ещё одну. Мелодии не получалось, но сам принцип был понятен: надавил — ответило, отпустил — замолчало.

Это успокаивало.

В отличие от людей, пианино не передумывало. Каждый раз при тех же пальцах было то же самое. Белые клавиши были белыми, чёрные — чёрными, они не меняли цвет от настроения.

Через несколько дней мама, глядя, как он снова и снова поднимает крышку, сказала:

— Раз тебе интересно, давай попробуем музыкальную школу. Всё равно скоро в обычную.

Слово «музыкальная» звучало почти как «дополнительная». Но пианино было здесь, дома, и ряд клавиш казался знакомым. От того, что школа будет про это, становилось немного легче.

Снаружи музыкальная школа выглядела как обычное здание: те же окна, та же дверь. Внутри был другой звук.

Коридор был длинный и узкий. По обе стороны — двери. Из-под каждой двери вылезали кусочки музыки: где-то — тонкая «лестница» из нот, где-то — одно и то же «ля-ля-ля» голосом, где-то кто-то ошибался и начинал сначала. Коридор был как длинная полоска, утыканная этими звуками.

Преподавательницу он услышал раньше, чем увидел.

Когда мама открыла нужную дверь, рядом резко хрустнуло — как будто кто-то откусил сухарь прямо у уха.

За пианино сидела женщина с туго стянутыми волосами. На стуле рядом лежал прозрачный пакет с сухарями.

— Заходите, — сказала она. Голос был почти как хруст: сухой и короткий.

Мама быстро сказала: «Алексей, почти семь, дома пианино», добавила ещё пару фраз, которые он пропустил. Женщина кивнула, будто поставила галочку.

— Встань сюда, — сказала она ему. — Сначала стоим, потом сидим. Покажи правую руку.

Внутри у него щёлкнула привычная схема. Надо было на секунду найти себя: вот дверь, вот окно, вот он.

Рука поднялась не та.

— Это левая, — спокойно сказала она. — Ничего. Ещё раз.

Во второй раз он сделал, как уже однажды придумал: от себя. Представил, где левая, где правая, словно держит воображаемую гитару, и поднял другую руку.

— Так. Садись.

Клавиши были как дома, только гладче, звук ярче.

Она раздвинула ему пальцы, поставила каждый на своё место.

— Сейчас покажу простое упражнение, — сказала она. — Смотри.

Она сыграла несколько нот подряд, медленно. Этого хватило: у него в голове звуки сразу выстроились в дорожку. Он уже слышал следующий звук, ещё до того, как она его нажимала.

— Теперь ты. Медленно. Считай до четырёх.

Он начал.

Внутри мелодия уже бежала вперёд: первая нота, вторая, третья, четвёртая. Пальцы отставали. Один зацепил соседнюю клавишу.

Сбоку громко хрустнул сухарь.

— Не торопись, — сказала она и легко стукнула его по пальцу костяшкой. — Руки должны успевать за головой. Ещё раз.

Он попытался сделать наоборот: удерживать в голове только ближайшую ноту, пока не прозвучит. Как будто тянуть поводок у собственной мысли. Пальцы двигались осторожнее, чем хотелось.

Через несколько тактов он всё равно промахнулся — теперь уже опоздал.

Ещё один хруст. Ещё один лёгкий удар по пальцу.

Внутри упражнение звучало ровно и целиком. Снаружи всё время где-то сдвигалось. Между тем, что он «уже знает», и тем, что удалось сыграть, оставалась щель. Это ощущение он запомнил лучше самих нот.

В конце занятия учительница вытащила из пакета новый сухарь, на этот раз не откусывая.

— Голова у него бежит, — сказала она маме. — Руки подтянутся. Главное — чтобы слушал меня, а не себя.

Он услышал и «голова бежит», и «не себя», просто пока не знал, куда это положить. Слова легли отдельно, как камешки, которые ещё не вошли в рисунок.

Книжка про устройство мира пришла раньше обычной школы.

Мама принесла тонкую книгу с картинками зверей и радуги.

— Это Библия для детей, — сказала она. — Здесь написано, как всё начиналось. И как люди раньше это себе представляли.

Сначала ему всё показалось очень ровным.

Сначала темно, потом свет. Потом вода, суша, растения, звери, люди. Каждый шаг отдельно, как дни по расписанию: вот первый день, вот второй. Он воспринимал это как план: пункт за пунктом. Это напоминало его собственные схемы: комната — шкаф, окно, стол; тут — «свет, вода, земля».

Чем дальше, тем меньше всё сходилось.

Бог любил людей, но иногда заливал всё водой. Одних спасал, других — нет. Одному отдавал землю, другого выгонял. Это было похоже на взрослого, который сегодня хвалит, завтра за похожее ругает и говорит, что это «для твоего же блага».

— А почему он их так сильно наказывает, если любит? — спросил он.

— Так написано, — ответила мама. — Люди делают плохое, вот и получают. Но он всё равно их любит.

Она говорила знакомыми словами, от которых другим, наверное, становилось понятнее. Ему — нет. Внутри это было как линия, которая идёт прямо, а потом вдруг ломается без объяснения.

— А он может ошибиться? — спросил он после паузы.

— Бог — нет, — сказала мама. — По книжке — точно.

Он промолчал. Внутри это снова не сложилось.

Он дочитал книжку до конца, потому что не любил бросать. Истории были яркие, но общей схемы у него не вышло. Пока он просто принял: «так рассказывают взрослые». И глубоко отметил другое: то, что написано в книжке, не до конца похоже на то, как всё выглядит в жизни.

Глава 6.

Школа появилась в его жизни раньше, чем он сам в неё вошёл.

Она уже жила дома: в маминых тетрадях с красными пометками, в запахе мела от её кофты, в Стасиных рассказах про звонки, перемены и учительницу, которая «видит всё». На кухне всё чаще говорили: «форма», «тетради», «первое сентября», «в какой класс». Для него школа была чемто вроде станции, название которой уже давно слышно в вагоне, хотя сам поезд ещё не остановился.

Стасик про школу рассказывал поразному.

Иногда — важно, как будто уже знает что-то большое: где лучше сидеть, кому не отвечать, как прятать дневник, если там замечание. Иногда — зло, если задавали много. Алексей слушал и складывал из этих рассказов своё представление: школа — это много людей, звонок, коридоры, тетради в клетку и вещи, которые надо делать вовремя, даже если не хочешь.

Потом начались сборы.

Мама повела его на рынок в жаркий день, когда асфальт был мягким на вид, а воздух стоял густой, с запахом пыли, рыбы, мокрой капусты и дешёвых духов. Она держала его за запястье, а в другой руке был список: рубашки, брюки, сменка, тетради, обложки, пенал.

На рынке всё висело и лежало слишком близко друг к другу.

Между рядами были узкие проходы, где люди тёрлись пакетами и локтями. Белые рубашки висели стеной. Ранцы стояли на верхних полках, свисали лямками, как пустые спины.

— Это на вырост, — говорила мама, прижимая к нему одни брюки.— Эти не надо, дорогие.— Нам ещё тетради брать.— И Стасу сменку смотреть.

Она говорила не жалуясь, а считая. Так же, как считала картошку, дни до зарплаты или страницы в чужих тетрадях.

Ему дали выбрать портфель.

Один был яркий, с машиной и красной молнией. Другой — тёмносиний, простой, почти без ничего. Он потрогал сначала первый: ткань была жёсткая, блестящая. Потом второй: мягче, тише на вид.

— Какой? — спросила мама.

Он ещё раз посмотрел на оба.

Яркий был как будто уже не совсем его — слишком заметный, слишком требующий, чтобы на него смотрели. Синий казался спокойнее.

— Этот, — сказал он и взял простой.

Мама только кивнула.

Ему стало легче, как будто он вовремя убрал руку от вещи, которая потом всё равно оказалась бы лишней.

Тетради пахли бумагой и клеем. Обложки липли к пальцам. Пенал щёлкал железной застёжкой. Всё это складывали в пакет, и школьная жизнь понемногу становилась не словом, а вещами, которые можно уронить, понести, разложить на столе.

За несколько дней до первого сентября в дом пришли гости.

Среди разговоров, чая и тарелок мужчина в светлой рубашке поставил на стол чёрную коробку.

— Смотри, чудо, — сказал он. — Нажал — и сразу фотография.

Слово «сразу» понравилось ему почти так же, как «фотография». Обычно фото где-то делали потом. Здесь всё происходило на глазах.

Сначала снимал гость.

Маму, бабушку, Стаса и Вику усадили на диван. Мама улыбнулась так, как улыбается соседям на лестнице, бабушка села ровнее, Стас состроил лицо повеселее. Вику посадили к маме на колени — она просто смотрела вперёд и теребила край маминого рукава.

— Улыбаемся! — сказал гость.

Щёлкнуло. Из камеры вылез белый прямоугольник. Его положили на стол, и на глазах на нём начали проступать лица.

Первый снимок получился красивый. Мама — мягкая, бабушка — спокойная, Стас — почти довольный. Даже Вика будто смотрела как надо. Всем понравилось.

— Ну вот, открытка, — сказала мама.

Потом камеру дали ему.

Она была тяжёлая и тёплая от чужих рук. Он приложил её к лицу и увидел в маленьком окошке тот же диван, только уже без готовности.

Никто больше понастоящему не позировал. Мама поправляла свитер. Бабушка смотрела внимательно и чуть устало. Стас кривил рот, будто ему всё это надоело. Вика тянулась к маминой цепочке и не думала ни про какую фотографию.

Он не загадывал ничего заранее. Просто в какойто момент нажал.

Щёлкнуло. Белая карточка вылезла и легла рядом с первой.

Когда изображение стало проявляться, оказалось, что лица на втором снимке совсем другие.

У мамы рот был чуть сжат, как перед словами «ну давайте уже». У бабушки брови сошлись строже обычного. Стас смотрел в сторону с недовольным лицом. И только Вика вышла почти такой же, как была секунду назад: серьёзной, занятой своим делом, не старающейся понравиться.

— Ой, — сказала мама. — Я тут как будто ругаюсь.

— И я недовольная, — сказала бабушка.

— Я вообще злой, — буркнул Стас. — Можно ещё раз?

— Нельзя, — сказал гость. — Что снялось, то снялось.

— Вика хоть нормальная, — добавила бабушка, присматриваясь. — Но ей всё равно, она маленькая.

Алексей молчал.

Он не хотел, чтобы получилось хуже. Просто так вышло.

Бабушка всё равно достала альбом, осторожно вклеила второй снимок на свободную страницу и под ним написала: «Фотографировал Лёша».