Моя замена пришла ко мне за помощью

В.К. Косс

Моя замена пришла ко мне за помощью

Глава 1. Две упаковки

Виктория пришла за десять минут до конца моей смены. Я как раз звонила пациенту, который хотел записаться на субботу, а теперь утверждал, что по субботам никогда не может.

— Тогда давайте посмотрим понедельник, — предложила я.

Мужчина в трубке вздохнул так, словно понедельник придумала я и исключительно ему назло.

Входная дверь еще не закрылась, и за спиной Виктории шумела мокрая улица. Она придерживала дверь плечом, вытаскивая зонт. Потом нажала кнопку, спицы дернулись, с ткани на коврик полилась вода.

Я показала ей на пластиковую подставку у стены.

Она кивнула и поставила туда зонт. Как обычный человек, пришедший лечить зубы.

— В понедельник в половине одиннадцатого, — сказала я в трубку. — Да. Я сейчас повторю адрес.

Пока я говорила, Виктория сняла куртку. Под ней оказался светлый джемпер, у которого один рукав был растянут на запястье. В прошлый раз я видела ее в платье с открытыми плечами. На фотографии. Не целиком: Никита листал снимки в телефоне, я стояла рядом, он не сразу понял, что показывать мне следует не все.

После этого он так старательно выбирал фотографии, что я стала реже просить.

Мужчина согласился с понедельником. Я внесла запись, положила трубку и только тогда посмотрела на Викторию.

— Вы ко мне?

— Да. Здравствуйте.

Я не помнила, здоровались ли мы раньше. Вблизи я видела ее только однажды: она сидела в машине рядом с Андреем, я вышла из подъезда за забытой Никитой сумкой. Тогда Андрей открыл багажник и спросил, что в ней такого тяжелого. Я ответила: книги.

Там действительно были книги.

— Вам удобно сейчас поговорить? — спросила Виктория.

На экране стояло девятнадцать пятьдесят две. За закрытой дверью кабинета гудел пылесос. Наша уборщица Тамара всегда начинала с дальнего угла, а потом шла к выходу, и вскоре мне предстояло поднять ноги вместе со стулом.

— О чем?

Виктория глянула на камеру над гардеробом.

— Лучше не здесь.

Я свернула расписание: с той стороны стойки были видны фамилии пациентов.

— Тогда напишите.

Она обхватила пальцами ремешок сумки, висевшей у бедра.

— Это про Антонину Павловну.

Я встала так быстро, что стул откатился и ударил колесиком по тумбе.

— Что с ней?

— Нет, ничего. В смысле, ничего нового. Простите, надо было сразу сказать.

Я вернула стул на место.

— Не надо так начинать разговор.

— Да. Я поняла.

На минуту мы обе замолчали. Из кабинета вышла Тамара с проводом в руке.

— Наташ, ты ноги подними, я тут быстренько.

Я подняла ноги. Виктория отошла к входной двери. Тамара пропылесосила под столом, вытащила из-за тумбы чью-то бахилу и недовольно посмотрела на нее. При ней говорить об Антонине Павловне я не собиралась.

Я проверила кассу, выключила компьютер и потянулась за своей сумкой. У правой ручки расходился шов. Я третий день перекладывала кошелек и ключи так, чтобы вес приходился на левую сторону, хотя мастерская была через два дома.

Из маленького холодильника в комнате персонала я забрала пакет с продуктами. Купила их днем, когда Светлана, наш старший администратор, отпустила меня на обед. Две упаковки творога продавались по желтым ценникам. Дома тоже был творог, но я это вспомнила уже после кассы.

Виктория ждала у двери, не надевая куртку.

— У меня через пятнадцать минут автобус, — сказала я.

Она быстро оделась.

На улице дождь почти закончился. С крыши остановки капало на железную скамью, поэтому трое пассажиров стояли рядом, оставив ее пустой. Мне не хотелось, чтобы они слушали наш разговор. Я остановилась под козырьком закрытой парикмахерской.

— Говорите.

Виктория прижала мокрый зонт к ноге.

— Я собираюсь уйти от Андрея.

Я ждала продолжения, но она молчала.

— И?

— Я еще не нашла, куда. То есть варианты есть, я смотрю. Просто это займет какое-то время.

Я переложила пакет в другую руку. Ручка успела врезаться в два пальца.

— Надеюсь, вы не думаете, что я...

— Нет. К вам я не собираюсь. Господи, нет.

На этом месте можно было обидеться. В другой день я, наверное, обиделась бы. Но сейчас меня занимало, какая часть ее истории касается меня.

— Мы с Андреем поссорились, — продолжила она. — Не сегодня. Вообще. Это не один разговор. Я уже решила.

— Вам не нужно меня убеждать.

— Он говорит, что я драматизирую.

Я посмотрела на часы над витриной парикмахерской. Они отставали на одиннадцать минут еще с весны.

— Виктория, что вы хотите от меня?

Она вдохнула, собираясь с ответом.

— Мне нужно, чтобы вы помогли с Антониной Павловной. На первое время.

С улицы донесся короткий сигнал. Машина не могла выехать из кармана, потому что за ней встал курьер. Он показал водителю поднятый палец: одну минуту.

Я почему-то смотрела именно на него.

— В каком смысле помогла?

— Пока мы что-то не придумаем. Я не могу просто собрать вещи и оставить ее. Андрей до вечера на работе. А если у него выезд, то и позже. Она одна не спускается, продукты надо привезти, белье поменять. Я понимаю, вы все это знаете.

Да, я знала. В квартире были два комплекта постельного белья, которые Антонина Павловна соглашалась стелить без предварительной стирки. Голубой и белый с мелкими ветками. Остальные казались ей жесткими, даже когда становились мягкими от времени. Она хранила их для гостей, которых давно не оставляла ночевать.

Виктория ждала ответа. Я посмотрела на нее.

— Вы обсуждали это с ним?

— Конечно.

— Что он сказал?

— Что нельзя так резко. Что его мать ко мне привыкла. И что взрослые люди сначала договариваются, а потом принимают решения.

Последнюю фразу она произнесла медленнее остальных. Я слышала ее и раньше. Обычно после того, как решение уже принял Андрей.

— А со мной вы о чем хотите договориться?

— Хотя бы на четверг. Мне нужно посмотреть две комнаты после шести. Я их с трудом нашла, хозяева раньше не могут. Если я начну объяснять, почему не приду, сдадут другим.

— В четверг Андрей работает до шести.

— У него футбол.

Я засмеялась.

Сначала только фыркнула — еще можно было остановиться. Но Виктория посмотрела на меня с такой усталой серьезностью, что я отвернулась к витрине и засмеялась снова.

В стекле отражались мы обе. Я с продуктовым пакетом, она с зонтом, между нами надпись: «Стрижка горячими ножницами».

— Извините, — сказала я, когда смогла. — Просто четверг.

— Я понимаю, как это выглядит.

— Нет, не думаю.

Она побледнела. Или это свет от витрины лег на лицо иначе.

Я прикусила щеку, чтобы перестать смеяться. Сколько раз представляла: вот и она дождется его с работы, а он опять забыл, не успел, не понял, о чем его просили. Мне хотелось увидеть ее лицо. Теперь Виктория стояла передо мной в мокрых ботинках, а мне было стыдно поднять глаза. И все-таки я была рада, что она узнала про четверги.

— Он что, не может один вечер побыть со своей матерью?

— Может. Я ему так и сказала.

— Тогда зачем вам я?

Виктория перехватила зонт. Вода с него текла на носок ботинка, она наконец заметила и отставила его от ноги.

— Потому что она просит вас.

За остановкой показался автобус. Не мой. Я проводила его взглядом, проверяя номер дважды.

— Что именно она говорит?

— Спрашивает, не созванивались ли мы. Говорит, вы умеете нормально складывать простыни, чтобы их потом можно было достать. Что вы не ставите суп в большой кастрюле в холодильник. Что у вас она никогда не теряла квитанции.

Я хорошо помнила квитанции. Антонина Павловна убирала их в разные места, потому что не хотела держать деньги и бумаги вместе. Потом обвиняла Андрея, что он взял и не вернул. Когда мы искали пропажу вдвоем, я старалась незаметно заглянуть в карман ее домашнего халата. Иногда находила.

— Квитанции в зеленой папке, — сказала я. — Верхний ящик в тумбе, под телевизором.

— Я знаю, где квитанции.

Мы посмотрели друг на друга.

— Извините, — сказала она. — Я не за этим пришла.

— Но про это рассказываете.

— Потому что я так больше не могу. Что бы я ни сделала, оказывается, можно лучше. Я работаю до шести. Иногда до семи, когда отгрузка. Она звонит, я не отвечаю, потому что разговариваю с клиентом. Потом я приезжаю и слушаю, что телефон человеку для того и нужен, чтобы можно было дозвониться. А Андрей спрашивает, трудно мне, что ли, взять трубку на минуту.

Утром по дороге на работу я съела банан, днем — принесенный из дома рис. Теперь тянуло под ложечкой; я не могла понять, голодна или меня мутит.

— Вам надо говорить с Андреем, — сказала я.

— Я говорю.

— Еще раз.

— Наталья Сергеевна, он считает, что вы к ней приходите.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Он думал, вы и так заходите. Иногда, днем. Что вы общаетесь, когда нас нет.

После развода я была у Антонины Павловны четыре раза. Дважды забирала вещи. Один раз привезла новый пульт к телевизору: она попросила купить такой же, как старый, чтобы не учиться заново. В четвертый раз зашла в мае, на ее день рождения. Купила азалию. Антонина Павловна сказала, что цветы все равно погибнут, потому что у нее нет сил за ними ухаживать.

Я поставила горшок на подоконник. Через неделю она позвонила и спросила, как часто его поливать.

Мы разговаривали иногда. В последнее время реже. Ее просьбы не кончались на одном вопросе, я это знала и потому порой не отвечала сразу. Потом чувствовала себя виноватой и обещала перезвонить вечером. Иногда забывала.

— А вы не спрашивали ее? — спросила я.

— Спрашивала. Она сказала: «Наташа за мной следить не нанималась».

Я замолчала.

На остановке люди сдвинулись ближе к краю тротуара. В конце улицы показался мой автобус; сквозь мокрое стекло кабины горел номер.

— Мне нужно идти.

— Да, конечно.

Виктория отступила, освобождая дорогу, хотя и так не мешала.

Я сделала два шага и остановилась.

— Ей сейчас что-нибудь нужно?

— Сегодня?

— Да.

— Сегодня нет. Я купила продукты. Соседка заходила, пока я работала. Андрей уже дома.

— Тогда почему вы все время говорите, что оставляете ее одну?

Она стиснула губы. Потом ответила:

— Не знаю. Он так говорит. И я, наверное, тоже.

Автобус подъехал. Я поспешила к нему, на ходу вытаскивая телефон. У самой двери пакет сполз с пальцев. Виктория подхватила его снизу, не дав удариться о ступеньку.

— Я донесу, — сказала я.

— Я не отбираю.

— Знаю.

Телефон не сразу сработал у терминала. Водитель смотрел в зеркало. За мной ждали двое.

— Я завтра вам отвечу, — сказала я Виктории.

— Хорошо.

— Я не обещаю, что приду в четверг.

— Я поняла.

Я приложила телефон еще раз. На этот раз терминал пискнул, и водитель закрыл дверь.

Свободное место нашлось у окна. На стекле осталось чье-то жирное пятно на уровне виска. Я села, поставила пакет на колени и впервые за весь разговор позволила себе нормально выдохнуть.

Виктория все еще стояла на тротуаре. Потом развернулась и пошла в другую сторону, держа зонт под мышкой.

Телефон завибрировал.

Я увидела имя Никиты и сразу ответила.

— Мам, привет. Не спишь?

— В восемь вечера?

— Ну мало ли. Ты же говорила, после смены сразу падаешь.

На заднем плане кто-то кричал: «Да поставь ты уже!»

— Падаю. Но сначала добираюсь до дома. Что у тебя?

— Мы микроволновку купили. Я тебе сейчас покажу.

— Куда вы ее поставите?

— Уже поставили. Сейчас по видео перезвоню.

Он отключился. Через несколько секунд я приняла видеозвонок и увидела его колено, кусок полосатого покрывала, чью-то голую пятку. Потом на экране появилась микроволновка на маленьком холодильнике. Сверху на ней стояла открытая банка растворимого кофе.

Я хотела сказать, чтобы убрали банку. Не сказала.

— Работает?

— Да. Нормальная. Дверца только плохо открывается, надо придерживать.

— Вы проверяли перед покупкой?

— Мам.

— Все, молчу.

Он засмеялся, и я тоже улыбнулась.

Никита повернул телефон к себе. Волосы торчали после душа, на скуле виднелась царапина.

— Это что у тебя?

— Где?

— На лице.

— А. Брился. Слушай, ты мне потом скажи, что в ней можно сделать, кроме разогреть. А то нам Димка обещал рецепт кекса в кружке, но у него какая-то резина вышла.

— Омлет можно. Только посуду нормальную возьмите.

Я объяснила, в какой миске готовить и почему крышка не должна прилегать плотно. Он слушал, отвернувшись к кому-то из соседей, но потом повторил почти все правильно.

— Ладно, мам. Я потом позвоню. Давай доезжай.

— Давай.

Мы отключились. Он не спросил ни об отце, ни о бабушке. Я собиралась рассказать ему про Викторию, даже успела придумать первую фразу, но теперь была рада, что не сказала.

На следующей остановке вошла женщина с большим цветочным горшком. Устроила его на соседнем сиденье, сама осталась стоять и держалась за спинку. Из пакета над землей торчала деревянная палочка с названием растения. Я наклонилась посмотреть, но прочесть не смогла.

Дома пахло разогретыми котлетами с третьего этажа. На нашем этаже кто-то сушил половик, перекинув его через перила, и я зацепила его пакетом.

Я включила свет в прихожей, поставила сумку на табурет и разулась. Правая туфля промокла у большого пальца. Ее тоже следовало отнести в мастерскую.

В квартире было тихо. На кухонном подоконнике лежали две недочитанные книги и счет за интернет. Хозяйка квартиры разрешила передвинуть стол к окну, но попросила не выбрасывать кружевную занавеску. Я сняла ее, постирала и убрала в верхний шкаф. Иногда вспоминала об этом с ощущением маленького проступка.

Я поставила чайник и достала продукты.

Два творога. Яблоки. Хлеб. Йогурт, который можно было не покупать. На обеих упаковках творога стоял один срок: до воскресенья.

Пока чайник шумел, я открыла переписку с Андреем.

Последним было его сообщение в августе: «Никита у тебя паспорт не оставлял?»

Мое: «Нет».

Потом: «Нашел».

Я набрала: «Вика сегодня приходила. С матерью надо что-то решать».

Посмотрела на написанное и стерла.

В холодильнике нашлись два яйца, половина огурца, сыр в пакете и еще одна, уже открытая упаковка творога. Я переставила сыр на полку выше, чтобы освободить место.

Телефон снова загорелся. На этот раз сообщение было с незнакомого номера.

«Это Виктория. Чтобы вы могли ответить. Спасибо, что выслушали».

Я сохранила номер. Сначала написала в имени «Вика Андрей», потом исправила на «Виктория Лукина». Фамилию я знала по тому самому свадебному снимку: Никита сказал, что она решила оставить свою. Я тогда ответила, что это ее дело, и он надолго замолчал.

Я прочла сообщение еще раз и положила телефон экраном вниз.

Чайник выключился. Я налила воду в кружку, отрезала хлеба и сыра. Села у окна. Со двора было видно, как сосед в доме напротив снимает белье с сушилки: медленно, по одной вещи, складывая каждую на сгиб локтя.

Я поела, не включая ничего в телефоне.

Потом помыла кружку, вытерла мокрое пятно под пакетом и достала из холодильника одну из новых упаковок. Завтра у меня был выходной. Можно было сделать сырники, если захочется.

Я открыла морозилку, подвинула пакет укропа и положила творог рядом.

Глава 2. Что лежит в верхнем ящике

Утром я проснулась от звука дрели. За стеной начинали ровно в девять, как будто это время было вписано в договор вместе с обязанностью жильцов перестать спать.

В выходные я часто лежала до половины десятого. За это время в голове успевал составиться список: стирка, магазин, счетчики. Сегодня первым пунктом появилась Антонина Павловна. Я перевернулась на другой бок, но дрель прошла сквозь подушку.

Записная книжка нашлась не сразу. Я помнила красную обложку, а она была коричневая, с потертым углом. Красной оказалась книжка с рецептами, которой я почти не пользовалась: все нужное знала на память, а ненужное требовало ингредиентов, за которыми следовало ехать отдельно.

Обе лежали в коробке из-под обуви. Я забрала ее при переезде, не разбирая, и с тех пор только добавляла туда то, чему не находилось места. Под квитанциями оказался Никитин школьный пропуск. На фотографии он щурился; ему тогда не нравились собственные уши. Я провела пальцем по выцветшему краю и отложила пропуск на стол.

В книжке были размеры окон, номер человека, который чинил холодильник, дата замены фильтра. Последняя запись: «Не брать Антонине гречку в пакетиках». Пакетики она не могла открыть мокрыми пальцами. На следующей странице я несколько раз начала список расходов на новую квартиру и бросила.

Мне вдруг захотелось узнать, как теперь открывают гречку. Я потянулась за телефоном и задержала руку. Это был нелепый вопрос. Антонина Павловна давно могла купить другую крупу, Виктория — пересыпать эту в банку. За полтора года они как-нибудь поели.

Я позавтракала, включила стирку и только потом позвонила.

— Наташа? — Антонина Павловна отозвалась сразу. — Я тебя слышу, не кричи.

Я еще не успела ничего сказать.

— Доброе утро. Как вы?

— Нормально. Колено ноет на дождь. У вас тоже льет?

Мы жили в одном городе. У нее это был способ начать разговор, и я привычно посмотрела в окно.

— Уже нет.

— У меня окно на другую сторону. Может, и у нас перестало.

Где-то рядом с ней работал телевизор. Она убавила звук, причем не с первого раза: сначала стало громче, потом совсем тихо.

— Пульт исправен?

— Исправен. А что ему сделается? Ты хороший купила.

Мне стало приятно. Я злилась на эту мелкую радость, но избавиться от нее не смогла.

— Виктория вчера ко мне заходила, — сказала я.

— Вот как.

— Вы знаете, что она собирается съезжать?

— Они разберутся. Я в их дела не вмешиваюсь.

Я подождала. В телевизоре что-то зааплодировали.

— Ты сама-то здорова? — спросила она.

— Да.

— А то голос у тебя нехороший. Простыла?

— Только проснулась.

— Счастливая. У меня в семь уже сна ни в одном глазу. Думаю, хоть бы кто зашел. Утро длинное.

Я посмотрела на работающую машинку. На прозрачной дверце прилип один мой носок, второй крутился внутри.

— Андрей где?

— В магазин вышел. Потом к людям своим поедет, у них там что-то потекло. У него работа такая.

— Он надолго?

— Откуда мне знать. Привезет продукты и поедет. Наташа, ты бы зашла, если не работаешь. Я тебя давно не видела.

Я собиралась спросить про помощь, про четверг, про то, как она ходит по квартире. Вместо этого услышала:

— Сегодня?

— А что тянуть? Я капусту хочу. У Вики получается мокрая, она крышку не снимает. Не любит она капусту, что с нее требовать.

В уме я уже прикинула, есть ли дома морковь. Потом поставила кружку на стол.

— Я могу прийти часа на полтора. После обеда.

— Приходи. Сыну сказать?

— Не надо. Я к вам.

— Ну, к кому же еще.

Она произнесла это спокойно. Я уже положила трубку, а все повторяла про себя: «К кому же еще». Может, она ничего такого не имела в виду. Я постояла у окна. Машинка перешла на отжим; на подоконнике дрожал пустой горшок, который я никак не выбрасывала.

Виктории я написала, что сегодня зайду к Антонине Павловне, а в четверг не приду. Перечитала. После точки хотелось добавить: «Не потому, что я на вас злюсь». Это было бы неправдой. Я злилась в том числе на нее и не очень хотела в этом разбираться.

Ответ пришел минут через пять: «Спасибо. Я буду дома».

Я еще раз перечитала свое сообщение: в четверг не приду. Может, она благодарила просто за визит. Уточнять не стала.

На лестничной площадке меня остановила соседка снизу.

— Вы не знаете, долго они еще сверлить будут?

— Не знаю.

— Я думала, вы знакомы. Тут все свои, только мы с мужем недавно.

Соседке было около шестидесяти. У ног стояла сумка на колесиках, на пальце висели ключи от машины. Я объяснила, что тоже снимаю квартиру и ни с кем толком не знакома.

— А я вас все время вижу, — сказала она. — Решила, давно живете.

Она назвала свое имя — Людмила, я назвала свое. Мы немного поговорили про домофон, который не всегда открывался с первого раза. Потом она пожелала хорошего выходного.

Уже на улице попыталась вспомнить, с кем еще в доме знакома по имени. Никого не вспомнила. Полтора года здоровалась на лестнице и торопилась закрыть за собой дверь.

По дороге к остановке я зашла в овощной. Кочаны капусты лежали в нижнем ящике. Я подняла один, подержала на ладони и попросила продавщицу его взвесить.

На выходе телефон снова завибрировал.

«Мама сказала, ты приедешь. Возьми хлеб, если не трудно».

Андрей. Без приветствия, без вопроса, как у меня дела. В другой раз я бы не заметила.

Я стояла возле ларька, в котором как раз продавался хлеб. Могла зайти, заплатить, сунуть батон рядом с капустой. Это заняло бы меньше времени, чем ответ.

«Ты ведь был в магазине», — написала я.

Он ответил почти сразу: «Забыл».

Я убрала телефон. Дошла до остановки, посмотрела расписание и вернулась к хлебному ларьку. Купила один батон, а сдачу не могла убрать в кошелек: молния заела.

В автобусе от пакета пахло теплым хлебом. Я злилась на Андрея, на молнию и больше всего на собственное облегчение. Одной заботой у них стало меньше, и от этого мне было спокойно.

Я не написала ему, что купила хлеб. Но он и не спросил.

Глава 3. Моя чашка на чужой кухне

Домофон открылся сразу. Я все равно поискала в сумке ключи и нащупала старый плоский ключ с зеленым колпачком. На нем давно стерлась надпись «верхний». Нижний замок сменили еще до развода, а этот оставили.

Я поднялась на лифте, позвонила. Когда-то входила без звонка даже с двумя пакетами в руках: дверь придерживала коленом, ключ оставляла в замке. Теперь стояла и смотрела на облупившийся край косяка.

Виктория открыла в носках. Один был темно-серый, другой черный. Она заметила мой взгляд и сказала:

— После стирки не могу пару найти.

Я сняла туфли. На полке стояли мои старые тапочки, те самые, с расползшейся розой. Я не забрала их, потому что собиралась выбросить.

— Это ваши? — спросила Виктория. — Антонина Павловна не дала убрать.

— Я в носках пройду.

Капусту и хлеб я отдала ей. Она взяла пакет, не заглядывая.

Антонина Павловна сидела в кресле у окна. На коленях лежало кухонное полотенце, на нем — пульт и очки. Азалия стояла за занавеской, обрезанная, но живая.

— Что на пороге стоишь? Иди сюда.

Она протянула руку. Я наклонилась, поцеловала ее в щеку. Кожа была сухая, прохладная; пахло кремом, который я покупала ей годами, пока он не пропал из ближайшей аптеки.

— Похудела, — сказала она.

— Нет.

— Мне виднее. Вика, ты чайник поставила?

Виктория ответила из кухни, что поставила. Антонина Павловна придвинула ногой низкую скамеечку.

— Сядь. Или тебе неудобно?