Понюхай и скажи

Я подошёл и понюхал.

– Пахнет. Как прокисший сидр и самодовольство.

– Это не я!

– Именно это и пахнет.

На этом дело закрылось. Невесту нашли в Твери, с подружкой и двумя новыми чемоданами. Жених написал заявление «об утере чести», но участковый его потерял.

А мне выдали грамоту: «За чуткий нос и здравый смысл». Рамку я сам купил. По скидке.

Свадьбы? Больше не понюхаю. Разве что за двойной тариф.

Глава 4. Запах из смартфона.

Обычно врут рты. Иногда глаза. Но в тот день ко мне принесли то, что врало… само по себе.

В дверь позвонили. Причём так, будто я задолжал кому-то деньги.

На пороге стоял мужчина в дорогом пальто и с лицом, которое не имело права шутить.

– Шевцов? – уточнил он, словно ждал, что я скажу «нет» и он с облегчением уйдёт. – Мне вас порекомендовал один… знакомый. Сказал, вы не просто нюхаете, вы… разбираетесь.

– В чём?

– Во всём, – сказал он. И сунул мне в руки смартфон.

– Он же пахнет? – не то утвердительно, не то вопросительно сказал мужчина.– Пахнет ложью. Телефон жены. Я забрал его, пока она сушила волосы в ванной. Вы же это… чувствуете, да?

Я взял аппарат. На вид обычный. Чёрный, тяжёленький. Запачкан экран, лёгкий отпечаток пудры на задней крышке.

– Телефон пахнет, говорите? – уточнил я.

– Я не хочу верить просто скринам, понимаете? Сейчас всё можно подделать. А вы не подделка. У вас нос.

Он говорил, а экран загорелся. Всплыло уведомление новостей: «Депутат Артём Сальников мог использовать поддельные документы для выезда за границу – источник».

И в этот момент я чётко уловил знакомый букет: сырный, влажный, слегка подгнивший.

Запах, который с самого начала маячил где-то на фоне, теперь ударил точно. Уже начинало надоедать.

Мужчина зыркнул на экран и буркнул:

– Вот кто настоящий актёр. А у меня любительское шоу с бельём и зайками.

– Жена отрицает? – спросил я.

– Конечно. Говорит, что «переписывается с подругой». А подруга, между прочим, зовёт её «зайкой» и просит фотки в белье.

Я открыл галерею. Понюхал. Фотки пахли парфюмами, но не с тех полок. С других. Мужчина, сидящий напротив, пах совсем иначе. Вывод был прост: они не совпадают. Ни в запахах, ни в белье.

– У вас дома кошка есть?

– Есть. А при чём тут это?

– Она спит на телефоне?

– Иногда…

– Ну вот. Даже кошка чувствует, что в этом телефоне что-то не то.

В это время аппарат завибрировал. На экране высветилось новое сообщение: «Зай, муж твой не дома? У меня новые плавки». Я аж потянулся за антисептиком и протянул телефон обратно.

– Пахнет плохо. Но не так, как от предательства. А как от очень затянувшейся комедии. Выводите её в финал. Или выключайте сериал.

Мужчина грустно кивнул и ушёл, зажав смартфон как улику. Я слышал, как он спускался по лестнице, тяжело, будто каждую ступень приходилось проглатывать вместе с горечью. Он не обернулся, не сказал «спасибо». И правильно. В этой истории спасибо сказать было некому.

Я вымыл руки, потом понюхал подушку – всё ещё безопасна. Потом смартфон свой – чист, как совесть у кота, стащившего сосиску. И только тогда позволил себе лечь и, наконец, ничего не нюхать.

С тех пор я с опаской смотрю на чужие телефоны. Особенно, если они вибрируют дольше пяти секунд подряд.

Глава 5. Библиотека с запахом пыли и обмана.

В понедельник мне позвонила женщина с голосом, будто она одновременно была библиотекой и курила с 1978 года.

– Это центральная. Библиотека. На площади Победы. У нас… инцидент. Пропала редкая книга. Римма дала ваш номер. Сказала, вы специалист по запаху.

У меня внутри всё оборвалось. Если меня уже зовут к пропавшим книгам, значит, либо мои способности вошли в народную молву, либо я дошёл до дна социального запроса.

– А кошки у вас нет? – спросил я на всякий случай.

– У нас есть «Дон Кихот», прижизненное издание. Или был.

Вот теперь стало чуть интереснее.

Библиотека была старая. На входе меня обдало запахом мокрых пальто, перекисшего клея и человеческого смирения.

– Проходите, – сказала мне женщина в очках с линзами, которые могли поджарить муху на солнце. Её свитер был цвета «отказ от личной жизни», а походка как у человека, который однажды поверил в любовь, но поразмыслив выбрал архивные каталоги.

– Книга хранилась в спецфонде, – сообщила она так, будто выдавала рецепт от хронического разочарования. – Доступ только у сотрудников. Но теперь там пусто.

Меня провели в спецфонд. Несмотря на грозное название, спецфонд оказался узкой комнатой со стеллажами, где книги стояли, как солдаты на пенсии: аккуратные, но уставшие.

Я втянул носом атмосферу: пыль, клей, старое дерево… и что-то ещё. Тонкая примесь, не библиотечная. Лёгкая сырость, медицинский холодок и вот оно. Знакомое. Сырный, влажный, социально неприемлемый след. Лимбургер.

– Неужели опять ты, Сальников? – пробормотал я. Похоже, он оставлял за собой шлейф, как неудачный одеколон.

И тут же мой взгляд зацепился за мусорную корзину. Из неё торчала газета. Заголовок сочно врезался в обоняние:

«Сальников вывез деньги Партии Честного Развития в Палангу? Родственники отрицают».

К сырному запаху добавился запах провинциальной сенсации.

Я сделал круг по комнате. Пыль. Клей. Старое дерево. И… кофе с карамелью. Свежее. Слишком свежее. В библиотеке такое не держат.

– Кто последний был в комнате? – спросил я.

– Заведующая. Потом техник. Потом Лариса.

Я попросил показать, кто где сидел. У заведующей пахло властью, отчётом и полным равнодушием. У техника как в подвале с грибком. А вот на столе, где сидела Лариса, лежал платок.

Я поднёс его к носу. Пахло карамелью. Причём дорогой, с ванилью и флером из кондитерской лавки, где каждый торт стоит как воспоминание о первой любви.

– Она что, работает у вас и в булочной?

– Нет… но подрабатывает в букинистике. Частной. На Вокзальной.

Ага. Пазл сложился.

Букинстическая лавка на Вокзальной была местом, где переплетались судьбы, страницы и слухи. Там томик Пастернака соседствовал с журналами «Крестьянка» за 1983-й и с кассетами группы «Комбинация».

Я нашёл Ларису за прилавком. Она мыла витрину с таким рвением, будто пыталась стереть из памяти вину.

– Это было временное помешательство, – сказала она первой. – Он был такой… старый. И грустный. Я хотела, чтобы ему стало лучше.

– Кому?

– Дон Кихоту. Он страдал в архиве. В темноте.

– Вы унесли его ради… счастья?

– Я думала, что сделаю витрину, лампу, подложку из бархата…

Я вздохнул.

Запах от неё шёл искренний. Чуть подгоревший, как у зефира на костре, но без лжи. Просто фанатка, которая увлеклась. Не преступление. Скорее романтический порыв в эпоху сканеров и QR-кодов.

Я вернул книгу библиотекарям. А Ларисе посоветовал заняться переплётами. Когда руки заняты, дурные мысли не пролезают в голову. Да и книжкам полезно.

На обратном пути я зашёл в киоск за орешками и поймал себя на мысли, что день пах старой бумагой, пыльной теплотой и чуть-чуть человеческой глупостью. Но не ложью.

Иногда это победа.

Глава 6. Опасный бот.

Утро началось с шороха. Шорох был настойчивый, как будто кто-то целенаправленно копался в пакете с едой и знал, что делает. Через секунду раздался глухой «бух!» и победное «мрр!». Кузя добыл из мусорного ведра остатки вчерашней сосиски и тащил их к своему логову под батарею. Я вздохнул. Кажется, в этом доме только один из нас питался регулярно.

– Мам, – крикнул я, – Кузя опять роется в помойке. Если он заболеет, ты пойдёшь с ним к ветеринару.

– Он просто сам себе добытчик, – отозвалась мама. – Может, тебя научит.

Это было подло, но справедливо. Последние дни я работал не особо активно. Дела, в которых требовался мой нюх, либо не поступали, либо были слишком мелкие, чтобы за них платить.

Я уселся за стол, потянулся к чашке с остывшим кофе и посмотрел в окно. Кузя, закончив трапезу, теперь с видом профессора сидел на подоконнике и, кажется, размышлял о судьбе мира. Или о том, как снова открыть мусорку.

В этот момент раздался звонок. Голос был строгий, знакомый.

– Шевцов, привет. Это ваш участковый, Павел Андреевич. Случай у нас странный. Обратилась одна бабушка, Екатерина Семёновна. Думает, что её внучка общается с мошенниками в интернете. Девочка вроде умная, но подозрительно тихая стала. Я б сам съездил, но тут отчёт жмёт. Ты же всё равно без дела? Проверь, а?

– Это вы так тонко намекаете, что у меня опять нет личной жизни?

– Не намекаю. Просто знаю.

Я вздохнул и записал адрес.

Екатерина Семёновна жила в типовой пятиэтажке с облупленным подъездом, где кнопки домофона были подписаны шариковой ручкой прямо по пластмассе.

Бабушка открыла дверь сразу, как будто караулила. Невысокая, с живыми глазами и запахом мяты и сдобных сухариков.

Я поднялся на второй этаж и зашёл в квартиру. В комнате на диване сидела девочка лет двенадцати, уткнувшись в планшет.

– Вот, смотрите! – сразу заговорила Екатерина Семёновна. – Уже третий день какая-то отстраненная. Все что-то пишет, пишет, хихикает, а мне ничего не говорит. Я её спрашиваю: «С кем ты общаешься?» А она: «С ИИ». Это кто такой? Это что, новый мальчик из школы?

– ИИ это искусственный интеллект, – начал я осторожно. – Компьютер, который разговаривает, как человек.

– Боже ты мой! То есть, она теперь влюблена в… в трансформатор?

Девочка фыркнула.

– Баб, ну какой трансформатор… Это нейросеть.

– Ещё хуже звучит! Это болезнь? – Бабушка метнулась к шкафу, будто искала йод.

Я сел рядом.

– Екатерина Семёновна, не волнуйтесь. Давайте спокойно разберёмся.

– Вот и разберитесь. Я уже думала, может, это всё… секта? Или пирамида? А может мошенники?

Я склонился к девочке:

– Как тебя зовут?

– Лиза, – буркнула она, не отрываясь от экрана.

– Лиза, можно я задам тебе пару вопросов? Просто поговорим. Ты же ничего плохого не делаешь?

– Неа. Я с ботом болтаю. Он меня понимает.

– А что за бот?

– Ну, просто в чате. Он отвечает, шутит, даже уроки помогает делать.

Я присел ближе. Запахи не подвели. Ложь в воздухе отсутствовала. Ни нотки лжи. Девочка говорила правду, никакие мошенники рядом не стояли. Только лёгкий запах подростковой скуки и пельменей с утра.

– Вы знаете, Екатерина Семёновна, у вас, похоже, очень умная внучка. Она не попала в секту. Она просто нашла, с кем поговорить. Хоть и не с человеком.

– Так это безопасно?

– Ну, смотря с каким ботом. Но если она пишет, думает, не просит у вас денег на странные переводы, то да, безопасно.

Бабушка вздохнула и опустилась на диван.

– А я боялась, что это как в новостях: заманят, обманут, потом квартиру отберут. Я ведь с техникой… как с ананасами. Вроде вкусно, а чистить не умею.

Когда я вернулся домой, Кузя уже развалился на моей подушке, как будто был главным в этом доме. Мама жарила сырники. В доме пахло уютом и сковородкой.

– Ну что, где был? – спросила она, переворачивая сырник с деловитостью хирурга.

– Проверял внучку одной бабушки. Подозревали искусственный интеллект в попытке завладеть душой ребёнка. А оказалось, что это обычный бот.

– Видишь, а ты говорил люди всё тупеют. Вот тебе и нейросеть, и школьница. А мы здесь все по старинке, с котом разговариваем

Я усмехнулся.

– С котом сложно. Он молчит, но при этом всегда прав.

В этот момент Кузя поднял голову, зевнул и снова уснул. Он явно не собирался оправдывать мой кредит доверия.

Я взял сырник, сел у окна и написал участковому:

«Дело закрыто. Обычная девочка, обычный чат-бот. Никаких преступлений, всё спокойно. Волновалась бабушка, ну, с кем не бывает».

Глава 7. Кот, который понял всё.

Бывало, в моей жизни наступали минуты, когда звонок от ТСЖ казался не худшим вариантом. Эта была одной из них. Потому, что мне позвонила Ольга Константиновна, активная пенсионерка из третьего подъезда и, по совместительству, главная бабушка нашего двора, а я почему-то взял трубку.

– Игорь Юрьевич, у нас кот. Сидит на подоконнике первого этажа и смотрит на всех, как будто знает, кто где гадит. Мы боимся.

– А чего я-то?

– Он на всех мяукает. Кроме одного. А на него шипит. И мы подумали: может, вы… понюхаете?

Я мысленно пересмотрел список дел на сегодня: починить кран, разморозить холодильник. В общем, день и так был потерян. Тем более я вспомнил, что вчера забыл купить картошку, и из дома все равно выходить придется. Почему бы и не понюхать кота?

Во двор я вышел с опаской. Там уже собралась делегация из шести бабушек, одного деда с газетой и Вальки с седьмого этажа, которая утверждала, что «просто шла мимо».

Кот сидел на окне, рыжий, как окурок на восходе, с мордой Будды, который узнал о ЖКХ. Он действительно смотрел, не просто так, а с намёком. С тем самым, который используют налоговые инспекторы, когда говорят: «Ну, рассказывайте, что за поступления на карту были 14-го…»

– Это Вася, – пояснила Ольга Константиновна. – Наш, дворовый. Но после того как у нас украли лопату и ведро с песком из подвала, он стал… другим.

– Может, его подменили?

– Мы сначала так и думали. Но у него родинка на пузе. Та же. Только взгляд стал как у проверяющего из прокуратуры. Ходит по двору, принюхивается, потом садится и смотрит в душу.

Я подошёл ближе. Кот глянул. Мяукнул. И, клянусь, фыркнул, как будто понял, что я тоже кое-что чувствую. Мы с ним переглянулись. Молчание было напряжённое, но уважительное.

– Он шипит только на Серёжу, – шепнула одна из женщин. – Из третьего подъезда. Тот, который из «Пельмешек».

– Кафе?

– Ага. Он там работает. Мы ему позвонили, сейчас выйдет.

Минут через пять появился Серёжа, в фартуке, с телефоном в руке и лицом «я просто готовлю, не судите строго». Он попытался было погладить Васю, но тот зашипел, как чайник.

– Вот ведь нюх у кота, – прошамкала бабушка с седьмого. – Помню, когда депутат Сальников здесь гречку раздавал, так кот тоже на него так шипел. А теперь, вон, ищут.

– И деньги ищут, – добавила Ольга Константиновна. – Из фонда какого-то. Честного… как он там?

– Партии Честного Развития, – на автомате подсказал я.

И тут меня снова ударило. В воздухе та же самая вонь. Даже кот напрягся. Это был тот же самый зловонный сырный букет. Густой, как партийное обещание, и липкий, как их бюджет.

Я обернулся и уставился на Серёжу. Он стоял с невинным видом и вертел на пальце ключи.

– Простите, Серёжа… а у вас в кафе есть сыр?

– Не, мы по пельменям. Настоящие пельмени только с мясом.

– Понятно, а вы были в подвале? – в лоб спросил я.

– А что? Ну, может, заносил продукты. Мы для кафе закупаемся. Мы там арендуем кладовку.

Кот снова зашипел.

– Можно взглянуть?

– Да пожалуйста, – пожал плечами Серёжа. – У нас всё честно. Только продукты.

Мы спустились. Кот за нами. Кладовка оказалась неожиданно просторной, пахло мукой, чесноком и чем-то пряным. Продукты были. Сыра не было. А ещё была лопата. Та самая, с автографом председателя ТСЖ. Ведра с песком тоже не было. Возможно Сережа уже успел его обменять на мешок муки для их фирменных пельменей с мясом бобра «Бобрый молодец».

Я вышел, а кот остался сидеть в дверях. Он посмотрел на меня с лёгкой усталостью. Как будто хотел сказать: «Ну ты понял».

Вернувшись наверх, я доложил сухо:

– Серёжа временно отстранён от доверия. Кот повышен до наблюдателя.

С тех пор Вася стал сидеть на общем собрании жильцов. Иногда поднимал лапу. И, говорят, его мнение совпадало с решением большинства. Или наоборот, большинство боялось, что он не согласен.

А однажды я проходил мимо и кот взглянул на меня с подоконника. И даже не мяукнул.

Это был респект.

Глава 8. Аромат успеха и следователь без носа.

Если бы я получал по сто рублей каждый раз, когда мне приносили вонючую куртку и спрашивали: «Ну, понюхайте, она же пахнет изменой?», – я бы, возможно, и сам стал депутатом. Или хотя бы открыл барбершоп для разведённых.

В тот день куртку никто не приносил. Зато позвонил следователь.

– Шевцов? Это Тарасов.

– Какой Тарасов?

– Следственный. Вы можете ко мне зайти в отдел? Без бумаги, по-человечески.

– А… ну, если следственный, то другое дело.

«Без бумаги, по-человечески». Обычно, когда следователь тебя зовёт «по-человечески», это заканчивается протоколом, испорченным днём и лёгкой тревогой за будущее.

В отделении пахло потом, линолеумом и кофе из автомата, который бодро называл себя «латте», но на вкус был как тёплая овсянка.

Тарасов ждал у окна. Молодой, вежливый и ел вафлю.

– Спасибо, что пришли, – сказал он. – Мне вас рекомендовали. Сказали: нюх у вас, как у собаки, только с дипломом.

– У собаки, у разведённого и у сомелье. Выбирайте, что удобнее.

Он усмехнулся, кивнул и вдруг, без всякого перехода сказал:

– Хотите, я вас оформлю советником? Без бумаги, но с корочкой. Просто чтобы не таскаться каждый раз с объяснениями, кто вы такой.

– Советником?

– Неофициально. По нюху. Так сказать обонятельным экспертом. Всё равно вы мне уже помогаете.

Я пожал плечами, хоть я ещё ничем ему не помог и даже не представлял себе, чем я смогу ему помочь в будущем.

– Ладно. Главное не заставляйте носить китель. А то у меня аллергия на погоны.

Он кивнул и достал из папки несколько распечаток.

– Вот, вам, наверное, попадалась эта история. Исчез депутат Сальников. Неделю без связи, телефоны молчат, охрана говорит, что он их сам отпустил. Партия публично обеспокоена.

– Партия Честного Развития, если не ошибаюсь?

– Вот-вот. И с ним пропал избирательный фонд. Несколько миллионов, официально на агитацию. Неофициально… Ну вы сами понимаете.

Я опять пожал плечами.

– И что от меня нужно?

– Мы не знаем, похитили ли его, или он сам ушёл. Есть одна запись с камер, на входе в предвыборный штаб партии. Вот он уходит с чемоданом. И больше не возвращается. Исчезает.

Он протянул несколько снимков Сальникова с чемоданом. Я понюхал.

Типографская краска. Табак. Дешёвый лак для волос. И ещё кое-что. Почти стёртое, но всё равно цепляющее.

Он. Опять он. Этот запах.

Лимбургер. Такой, что священник бы отказался освятить. Густой, кисловатый, липкий. Словно кто-то пытался зашпаклевать сыром улики.

– Что-то не так? – спросил Тарасов.

– Запах. Один и тот же. Он уже не в первый раз.

– И?

– Он всегда рядом с ним, его личный запах лжи, – я указал на снимки. – Этот человек что-то скрывал.

– Ну, что он скрывал, мы уже знаем… – хмыкнул Тарасов. – Деньги партии испарились вместе с чемоданом.

На выходе из отдела я столкнулся с бабкой. Типаж известный: сумка на колёсах, платок в цветочек, глаза как у человека, который переписывает названия сериалов в тетрадь.

Она тарахтела дежурному про соседа:

– Он зыркнул! Он как зыркнул! Там явно диверсия! У него глаза как у жулика.

Тут сумка её опрокинулась.

Я присел и помог бабке поднять сумку и из неё вывалились две одинаковые пачки сосисок. Заводская упаковка, плёнка блестит, ценники не содраны.

Я поднял одну, понюхал. На первый вдох копчение, чеснок… а потом что-то знакомое. Пластик. Паника. Тихий, липкий стыд. Запах вранья, завёрнутый в пищевую безопасность.

– А вы их где брали? – спросил я.

– В «Сосисках и точка», – непонимающе ответила бабка. – По акции. А что такого?

– Ага. А сосиски говорят совсем другое.

– Что?! – вскинулась бабка. – Это вы мне что такое втираете? Сосиски не говорят! Они варятся!

– Не все. Эти шепчут. Причём хором.

– Бред какой-то… – Она замялась, отвела взгляд. – Нормальные сосиски. Свежие. С дымком.

Я снова поднёс одну пачку к носу и покачал головой.

– Дымок тут только от совести. Причём обугленной, – и я многозначительно переместил пачку под нос бабке.

Бабка замялась.

– Ну… взяла. Одну в рукав, вторую в авоську. А этот гад с 23-й всё увидел. Сначала молчал, а потом догнал меня на улице и давай делить. Половину требует.

Я покачал головой.

– И пришли жаловаться.

– А что, он хуже меня! Я хоть честно украла! А он шантажирует!

– Вот это поворот…

Я вернул пачки в сумку, встал.

– Ладно. Сегодня обойдётесь предупреждением. И вы, и ваш партнер по колбасному делу. Но в следующий раз, если сосиски снова заговорят, я составлю протокол. За мелкое воровство с элементами драматургии.

Вот же сила какая в бумажке. Первый день корочка в кармане, а уже ловлю себя на том, что раздаю прощения и караю словом, будто мне выдали мантию и весы в нагрузку.

Глава 9. Картошка не виновата.

С утра меня разбудил Кузя. Причём не как нормальный кот, по лицу лапой или, скажем, прыжком на грудь. Нет, Кузя встал в раковину на кухне и начал туда мяукать. Эффект, надо сказать, был мощный. Эхо, драматургия, акустика, как будто на кухне поселился Призрак Мяукающего Театра.

Я пошёл выключать кота, заодно и кофе поставил. Мама уже варила овсянку. Похоже кот, мяукающий в пустую раковину её умилял. Овсянка, кстати была на воде. Слова «на молоке» дома у нас запрещены с 2014 года, тогда мама посмотрела передачу, где рассказывали, что у взрослых людей «желудок не вечно резиновый, а молоко это вообще яд после двухлетнего возраста», и с тех пор овсянка у нас напоминает строительный клей. Только клей вкуснее.

– Ты варенье зачем в кашу кладёшь? – строго спросила мама, даже не поворачиваясь.

– Я? Это Кузя. Он тут ложкой шуршал.

– Варенье не лекарство. От сладкого люди добрее не становятся. Только толще.

Она хотела ещё, что-то добавить, скорее всего, что-то о том, что когда люди толстые и ленивые, то они безработные, но тут зазвонил телефон. Это была Тамара, мамина подруга с пятого этажа. Та самая, что варит борщ без капусты, потому что «вся суть в бульоне». Говорила быстро, громко и с фоном всхлипов, мама сразу включила динамик, чтобы мне тоже досталось.

– Понимаешь, Ирина, всё выкопали! Всё! До клубня! Ночью! – голос звучал так, как если бы речь шла о пропаже ребенка, а не о картошке.

– Кто выкопал? – уточнила мама, с холодной чёткостью человека, который пережил 90-е.

– Да чёрт их знает! Прихожу утром, а грядка лысая! Ни одного кустика, только ямки ровные. И ни следа! Это Сычёв, сто процентов. Он вечно завидует, что у меня урожай лучше.

– Ну, Сычёв-то… – начала мама, но тут взглядом нашла меня. – Подожди, Тамара. Игорь у меня как раз свободный. Правда, Игорь?

Я ещё не успел закончить глоток кофе, как оказался назначен оперативной группой по делам клубнепохищения.

– Ага… конечно, свободный, – сказал я, думая, как бы отмазаться.

Но мама уже кивала в трубку:

– Щас поедет, щас посмотрит. У него, между прочим, нюх. Он у меня всё чует. Вон, даже когда я суп пересолила позавчера, то сразу понял.

Я вздохнул. Кузя посмотрел на меня с укором, знал, паршивец, что я собирался провести день в горизонтальном положении.

Ну вот, теперь моя суббота пахла не кофе, а выкопанной картошкой и дачными разборками.

– Чего ты хочешь, – вздохнула мама, наливая себе вторую чашку чая. – Если у нас депутаты миллионы чемоданами воруют, то неудивительно, что кто-то на даче у Тамары в огород залез. Народ с кого пример берёт?

Так я и оказался в электричке до станции «Дачная-3».

В вагоне было душно. Кондиционер работал только в легендах и рекламе РЖД. Женщина напротив держала лопату так, словно ехала кого-то ею убить. Мужик рядом аккуратно поправлял крышку на ящике, из которого время от времени вылезал хвост (или голова) дождевого червя. Подросток с кроликом в рюкзаке сидел и делал вид, что это нормально ездить с кроликом. Я сделал вид, что мне всё равно.

Запах в вагоне колебался между маринадом, терпкой обидой и терпением на дачный сезон. Ещё немного, и можно было бы открыть свою ароматерапию «Дачник».

Через сорок минут я уже шел по дачному кооперативу с пугающим названием «МосСад-67».

Тамара Ивановна, встретила меня у калитки в слезах. Она в резиновых сапогах стояла над пустой грядкой и смотрела на неё как на предательство любимого третьего мужа.

– Игорь, видишь? Всё. Ни одного клубня. Только ямки… ровные, не иначе кто-то линейкой отмерял.

Грядка действительно выглядела подозрительно аккуратно. Никаких следов, только ровные ряды ямок.

– Это Сычёв, – уверенно сказала она, утирая нос рукавом. – У него всегда неурожай, а рожа довольная. Это же почему? Потому что вор.

Я вдохнул. Лжи от неё не чувствовал. Но заметил: край грядки был свежевскопанный, земля рыхлая, тёмная, ещё влажная. А если копали ночью, то всё сходится.