Эксперимент. Книга 3. Эхо чужого разума

Вараня замолчала и с невозмутимым видом прошла к длинному столу, сопровождаемая взглядами Воледара и Когтя. Присев в кресло, она на секунду задержала взгляд на том месте, где обычно сидел Дамитар. С тоской вздохнула и с немым вопросом уставилась на все еще стоявших мужчин. Те так же молча переглянулись и, будто на эшафот, направились к столу.

– Бог его знает, что делать, – пробухтел Воледар, положив локти на стол. – Тут все держалось на Дамитаре, без князя некому вести людей. А где искать его, ума не приложу.

– Все, да не все, – возразила Вараня. – Да и возвысил он нас не для того, чтобы править в одиночку, поэтому справимся сами. И людям пора сказать, а то еще кто-нибудь сомлеет.

– Они и так знают, – наконец заговорил Коготь. – Весь Оплот сплетничает о судьбе князя.

– Тем лучше, значит, сомлевших будет меньше.

После этих слов Воледар хмыкнул, а Коготь слегка улыбнулся, что немного разрядило обстановку.

– А насчет поисков скажу так, – продолжила Вараня. – Мы о князе беспокоимся, а кто-нибудь знает, где отец Верилий?

Спустя несколько секунд Вараня наблюдала, как Воледар медленно выпрямился и с хрустом сжал кулаки, а лицо Когтя, с округлившимися глазами, вытянулось.

* * *

В дневном переходе от Старграда.

Я медленно приходил в себя, не понимая, кто я и где. Сознание не спешило возвращаться, и я словно продирался сквозь кисель. Мысли медленно ворочались в голове, и это в полнейшем отсутствии каких-либо ощущений, что придавало нереальности происходящему. Но вот в нос ударил запах затхлости и сырости, а еще лесных трав и листвы деревьев. Через минуту в уши резко ворвался обычный фоновый шум, который всегда присутствует, если находишься в лесу. Но кроме этого слышались и приглушенные голоса людей.

– Благослови Господи, наконец, мы выбрались на свет.

Этот голос показался мне смутно знакомым, но я не придал этому значения. Так, проскользнула мысль где-то на задворках сознания и исчезла. А тем временем говоривший спросил:

– Что это за место?

– Заброшенная сторожка, Владыка, – ответил кто-то другой. – Переночуем здесь, а завтра к вечеру будем в Старграде.

Я не понимал, зачем мне в Старград, у меня и в Оплоте дел полно. Неожиданно я почувствовал, что сижу на стуле с безвольно свисающими вниз руками и опущенной на грудь головой. Все тело ныло, как будто я пролежал очень долго в одном положении или меня долго и вдумчиво пинали. Хотя от избиения однозначно другие ощущения. Тогда чем же меня так приложили?

Я стал прокручивать в голове последние события. Помню, как стоял около сваленных в кучу уничтоженных пехотных элемийских роботов в бывшем лагере железодеев. Отчетливо запомнились взгляды людей, которые они бросали на эту груду металла. В их глазах хорошо читались брезгливость и страх, а еще немой вопрос: «Зачем?». Но затем как-то в одночасье никого не оказалось в поле зрения. Конечно, тогда я не придал этому значения, но в свете нынешней ситуации это точно была ловушка.

Потому что в следующее мгновение за ближайшей конструкцией лагеря послышался выстрел из штурмовой винтовки железодеев, и, естественно, я помчался туда с чародином на изготовке. И это последнее, что я помню, хотя за преграду я все же успел зайти, но вот дальше – темнота. А сейчас я оказался в дневном переходе от Старграда и явно не по своей воле.

Словно откликаясь на медленно шевелящиеся мысли, заболела голова, да так, что казалось, в ухо проталкивают раскаленный прут. И от этой боли я, кажется, застонал и снова отключился. Но всего лишь на мгновение, потому что в следующую секунду я отчетливо услышал.

– Владыка, он очнулся.

– Дайте ему воды, – ответил все тот же до боли знакомый голос.

Но эту мысль я тут же отбросил, так как почувствовал губами горлышко фляги. Я даже не обратил особого внимания, что меня грубо взяли за волосы, чтобы приподнять голову. В этот момент мне было все равно, так как я жадно глотал прохладную воду, и она казалась такой вкусной, что я позабыл обо всем. Но стоило утолить жажду, как я сразу же захотел утолить свое любопытство и слегка приоткрыл веки.

Я сидел в центре какого-то ветхого и небольшого деревянного строения. Мох на стенах и частичное отсутствие крыши, через которую проникал свет, однозначно свидетельствовали о заброшенности этого места, причем уже довольно давно. В мое ограниченное поле зрения еще попала покосившаяся, но закрытая дверь и окно без стекол. А прямо передо мной стоял человек в черной рясе, который и держал флягу.

Лицо его разглядеть мне не удавалось, но вот то, что он был крепкого телосложения, сразу бросилось в глаза. И, может, я так и продолжил сидеть, если бы не скосил взгляд вправо, где на его груди, золотой нитью, была вышита терновая ветвь. Надо же, все-таки добрались до меня.

В голове сразу замелькали образы самых изощренных пыток, а в кровь хлынула порция адреналина, что тут же прибавило сил и ясности рассудка. В следующую секунду я схватил ведомника за рясу и резко дернул его на себя. Видимо, он не ожидал от меня такой прыти и легко подался вперед, чтобы встретиться носом с моим лбом. Я услышал отчетливый хруст, а мне в лицо брызнула кровь. Не теряя больше времени, отпихнул его, поднимаясь со стула, и тут же рванул к двери.

Не знаю, на что я надеялся, когда начал действовать. Этот ведомник точно не один, второй голос я слышал, да и к тому же они наверняка вооружены. Но в голове была лишь одна мысль – лучше умереть в попытке бежать, чем попасть в лапы этих фанатичных ревнителей веры. Мне удалось беспрепятственно добежать до двери и даже открыть ее, чтобы увидеть за ней еще одного из моих воев, и от этого я на мгновение оцепенел. Ну, этого оказалось достаточно, и последнее, что я увидел, так это приближающийся к моей голове приклад чародина.

В следующий раз я очнулся и почувствовал, что так же сижу на стуле, но на этот раз мне связали руки за спиной. На удивление, теперь голова не болела, может, удар прикладом оказался чудодейственным? А вот последствия моей попытки сбежать ощущались стягивающей коркой на лице. Видимо, запекшаяся кровь, как моя, так и того ведомника, которого успел приложить. Но это не помешало мне разлепить глаза и увидеть, что я все еще нахожусь в заброшенном деревянном строении, только обстановка слегка изменилась.

Передо мной откуда-то взялся слегка покосившийся стол, за которым, напротив, сидел все тот же ведомник. И это не вызывало сомнений, так как он прижимал к носу уже пропитавшийся кровью платок. А его злобный взгляд красноречиво объяснял, какие меня ждут последствия.

– Тебе не удастся сбежать, князь, – он говорил через нос, но последнее слово сказал четко, будто выплюнул. – Ты…

Договорить ему я не дал. Резко вскочив на ноги, я корпусом навалился на стол, опрокидывая тот на ведомника, а дальше ринулся к окну. Но почувствовал удар сзади и тут же уткнулся носом в землю. Даже успел подумать, что хорошо пол давно сгнил, после чего снова отключился.

При следующем пробуждении картина почти повторилась. Тот же стол и ведомник, только на этот раз не только связали руки, но и привязали меня к спинке стула. А сам я сидел в метрах двух от стола. Помня об ударе сзади, я максимально повернул голову сначала в одну сторону, а потом в другую. Так и есть, позади стоят еще две фигуры, но рассмотреть хоть какие-то детали не удалось.

Перестав выворачивать шею, я перевел взгляд на сидящего передо мной ведомника. Тот с торжествующей ухмылкой положил платок на стол, открывая красный нос и уже начавшие формироваться синяки под глазами.

– Как я и сказал, князь, – произнес он, – убежать не получится, Господь не допустит. И для этого вокруг, – он выставил указательный палец вверх и сделал круговое движение кистью, – находятся мои братья. Может, поговорим?

Не обращая внимания на его слова, я еще раз осмотрелся вокруг, а затем снова посмотрел на ведомника и криво ухмыльнулся. А вот его ухмылка резко исчезла, сменившись недоумением и страхом. А я уже делал шаг в сторону стола вместе с привязанным к спине стулом. И, вспомнив мою роковую игру там, на Луне, что есть силы, оттолкнулся правой ногой и взлетел на стол. Замер на секунду, глядя сверху вниз на испуганные глаза ведомника, и на пределе сил прыгнул, целясь в окно.

Сгруппировавшись, как мог, я вылетел через окно, разбивая стулом остатки рамы, попутно задев что-то головой. Но меня сейчас это мало волновало, так как приземлился я удачно на спину, доломав и так не очень прочный стул. Степеней свободы мгновенно прибавилось и, сделав кувырок через плечо, я поднялся на ноги.

Передо мной оказалась спасительная лесная чаща. Казалось, вот только достаточно в эти заросли забежать, и тогда появится шанс. А вот обещанных братьев рядом не оказалось, и я побежал. Неважно, где я, неважно, что железодеи повсюду, главное – убежать отсюда. Свобода была так близка, что я почти в нее поверил, но когда до зарослей оставался буквально шаг, послышался электрический треск и я, как тряпичная кукла, снова зарылся носом, не в силах пошевелиться. И последнее, что я ощутил затухающим сознанием, – это резкий запах озона.

* * *

Очередное пробуждение принесло новые ощущения. Меня несли лицом вниз, удерживая за локти, пояс штанов и ноги. Тело не слушалось, и я лишь мог безвольно наблюдать, как в паре десятков сантиметров перед глазами проносится каменный пол. Да и пол я разглядывал с трудом, так как вокруг царил полумрак, едва разгоняемый каким-то осветительным прибором, который несли впереди. И пока я парил над полом, мои доставщики не издавали ни звука, лишь их приглушенные шаги эхом отражались от стен.

Около минуты я считал на полу тени, отбрасываемые мелкими камешками, и вот, наконец, процессия остановилась, а впереди зазвенело что-то мелкое и металлическое. Затем послышались два громких щелчка, и, судя по характерному скрипу, отворилась стальная решетка.

Источник света остался на месте, а вот заботливые парни, которые меня несли, вновь двинулись вперед, но только для того, чтобы через пару метров, без раскачки, швырнуть меня вперед. Пролетев пару метров, мое лицо вновь встретилось с поверхностью, но на этот раз с твердой и холодной. Пока я про себя сквернословил и придумывал все возможные кары на головы тех, кто обращается с человеком как с бревном, позади снова лязгнула решетка, и шаги вместе с источником света стали удаляться.

Я и не заметил, как внезапно наступила кромешная тьма, да такая, что разницы, закрыты или открыты глаза, не было. Это заставило меня насторожиться и прислушаться, но как бы я ни напрягал слух, ничего не было слышно – абсолютно ничего. Конечно, кроме моего сиплого дыхания и стука собственного сердца. Не знаю, сколько я так пролежал. Когда тебе не за что зацепиться взглядом, и ты не можешь совершать действия, разделяющие время на периоды, например ходить, то течение времени ускользает от восприятия. Как определить, сколько прошло времени, если вокруг ничего не меняется? Вот и я не понимал, сколько времени прошло: пять минут или несколько часов.

Находясь в одном положении, лицо и тело занемели, и я стал ощущать нарастающую боль, а холод начал пробирать до костей. Но к физическим неудобствам добавились и психологические. Мозг, не получая информацию из привычных источников, начал выдумывать ее сам. Мне чудились чьи-то шаги и что рядом кто-то шепчет, а перед глазами мелькали искорки. Думаю, если отсечь ощущения тела, то в таких условиях недолго и с ума сойти, благо я все же чувствовал боль. И теперь воспринимал ее не как неудобство, а как якорь, удерживающий мое сознание над пропастью безумия.

В один прекрасный момент шепот раздался прямо у моего уха, и мне кажется, я даже почувствовал теплое дыхание. За мной, конечно, раньше не водилось бояться темных и закрытых помещений – их на Луне хватало. Но когда чувствуешь себя беспомощным, в кромешной темноте, то воображение не стесняется в своих предположениях и рисует картинку без всяких ограничений. Да, я понимал, что тут никого нет, но меня охватил такой звериный ужас, что волосы по всему телу встали дыбом.

Я судорожно и даже со всхлипом набрал в легкие воздух и попытался напрячь мышцы, причем сразу все. И неожиданно почувствовал, что тело едва, но откликается, и, подгоняемый страхом, я напрягся еще сильнее. Чувствуя, что в любой момент глаза повылазят от напряжения, я целую минуту подтягивал под себя руку, чтобы оттолкнуться и с трудом перевернуться на спину. Еще минут пять потребовалось, чтобы приподняться на локтях, а затем и сесть. С каждым моим физическим подвигом тело слушалось все лучше и лучше, и вскоре я смог отползти назад, опершись спиной о стену. Но на этом силы меня покинули.

– Вот и ладно, – произнес я в пустоту, дыша как загнанная лошадь.

Как ни странно, когда я смог шаркать ногами или стучать по камню, издавая различные звуки, галлюцинации ушли, но зато пришли мысли – очень много мыслей. Нет, я не размышлял о своем пленении и дальнейшей судьбе – все и так ясно. Я думал о Земле, о том, что там могло произойти после моего исчезновения? Мне почти с самого детства вбивали в голову, что Земля и люди под угрозой уничтожения и что, как и каждый гражданин, я должен внести свой непосильный вклад в защиту всего, что олицетворяет Федерация.

И вот сейчас, когда наконец остался один, когда не нужно куда-то бежать и что-то делать, я думал о своей бесполезности. Федерация потратила на меня средства, а я не сделал ничего – абсолютно ничего. Все мои потуги лишь привели меня в эту темницу, и, похоже, исправить ситуацию уже не выйдет. Неожиданно вспомнилось предложение Фрагмента, где он обещал помочь вернуться домой, если я помогу справиться с железодеями. И если я выполню его условия, то мне предоставится шанс все исправить.

Надо себе признаться, что в глубине души я надеялся вернуться в Солнечную систему. Но что, если Земной Федерации больше нет, что, если мне уже некуда возвращаться, что, если на этой планете живут последние представители рода человеческого? Хотя какое это имеет сейчас значение, если я сдохну прямо в этой камере? Даже если мне удастся каким-то чудом отсюда выбраться, то придется заплатить непомерную цену, вне зависимости от выбранного пути.

Выполню условия Фрагмента, и странный эксперимент над обитателями этой планеты продолжится. А не выполню, погибнут многие, если не все обитатели, включая людей. Классическая вилка, которая не имеет однозначного положительного решения. Мои мысли плавно перетекли к живущим здесь людям. Перед глазами, как калейдоскоп, стали проноситься лица тех, кто доверился мне, кто признал меня своим князем. Тысячи лиц, имена которых я не помнил или даже не знал.

Странное дело, такое архаичное понятие “Князь”, которое ничего для меня не значило, но какой емкий смысл вкладывают в него местные. Для людей это человек, который знает, что делать, олицетворение лучшей жизни, защитник и фактически первый после Бога. И все, кто пошел за мной, увидели во мне именно такого человека. А я всех их бросил, хоть и не по своей воле, но это мало чем меня оправдывает.

Смешно было надеяться, что я смогу что-то изменить в этом мире. Да кто я вообще такой? Третий лейтенант ВКС, еще и инженер, а не боевой офицер. На что я надеялся? Возомнил себя бог знает кем и думал, что в одиночку одолею тех, с кем бьется вся Федерация. Еще и сильным мира сего перешел дорогу, за что и поплатился.

Перебираемые в голове совершенные ошибки неподъемным грузом ложились мне на плечи, и от этого они опускались все ниже. Может, так и должно было случиться: сработала та самая непредсказуемая причинно-следственная связь, о которой говорил Фрагмент, вызванная посылами тысяч людей в некую многомерность нашего мира?

Я накручивал себя и накручивал, доведя почти до отчаяния, и уже был готов смириться со своей судьбой неудачника, когда неожиданно увидел перед собой Аньяру. Она так мило и добродушно улыбнулась, что я невольно улыбнулся ей в ответ. И в то же мгновение по телу разлилось такое тепло, что все негативные физические ощущения как-то разом исчезли. Но внезапно ее лицо изменилось, и теперь она смотрела на меня с немым укором, а через секунду ее глаза наполнились влагой, и она протянула ко мне руки. Я смотрел на нее, не в силах оторваться, пока вдруг ее силуэт не задрожал и медленно не растворился.

– Нет, нет. Не уходи. Нет… – забормотал я и попытался податься вперед, но затем замер.

Медленно, из глубины, начал подниматься гнев. Он был вызван не обстоятельствами и даже не был направлен на церковь или ведомников, благодаря которым я оказался здесь. Они лишь порождение мира, в котором я оказался. Нет, я злился на себя. И вот, когда гнев полностью завладел мной, я с силой ударил кулаком по каменному полу и буквально зашипел.

– Соберись, тряпка! Ты офицер и князь! Теперь здесь твоя Федерация – еще один удар кулаком – здесь твой дом. Подбери слюни и прими уготованное с честью.

Неожиданно для самого себя я поднял голову и впервые по-настоящему обратился к нему, шепча пересохшими губами.

– Если тебе нужна моя жертва, что ж, так тому и быть. Но не оставляй их, слышишь, не оставляй.

И словно в ответ лязгнул металл, и сверху ударил свет. Он шел прямо с потолка и заливал всю мою камеру, но уже за решеткой оставался лишь полумрак. И после длительного пребывания в кромешной темноте я зажмурился, прикрывая лицо руками, так как свет проникал даже через веки. И пока я пытался унять боль в глазах, за пределами моей камеры слышалась какая-то возня.

* * *

Когда, наконец, перед глазами перестали плясать пятна, я, не меняя позы, повернул голову в сторону решетки. Все еще бьющий сверху свет не давал детально разглядеть, что там происходит за ней, и поэтому я видел лишь темные силуэты. Но даже так, в полумраке, я разобрал, что там стоит стол, за которым сидит человек.

Несколько секунд я напрягал зрение, чтобы разглядеть лицо сидящего, и он вдруг потянулся рукой вдоль стола, в то же мгновение зажглась свеча, а затем еще одна и еще. Обыкновенные свечи, которые я видел в исторических хрониках, но здесь никогда не встречал. И поэтому я недоуменно уставился на пляшущие огоньки.

– Здрав будь, человече.

Равнодушие в голосе и, главное, форма обращения заставили меня оторваться, и, пользуясь тем, что свечи достаточно освещали пространство вокруг себя, я пробежался взглядом по лежащим на столе вещам. Кроме свечей, справа на столе лежали какие-то папки, а по центру развернутая книга с пустыми страницами, над которой зависла сухощавая рука с зажатым в ней карандашом.

Эта рука принадлежала служителю церкви, и, судя по черной рясе и вышитому терновнику на левой груди, передо мной находился очередной ведомник. Вытянутое бледное лицо – я бы сказал, уже забывшее, что такое улыбка, но помнящее каждую извилину человеческого греха. Лицо аскета и фанатика, выточенное из воска и кости. Нос слегка крючковатый, и от этого его профиль был похож на хищную птицу. А тонкие, почти бескровные две полоски губ изгибались на краях вниз, навсегда запечатлев на лице ведомника выражение легкой брезгливости.

И особое место среди этой витрины хорошей жизни, конечно, занимали его глаза. Глубоко посаженные холодные глаза. Нет, они не были злыми, но когда он смотрел, то возникало ощущение, что он видит не человека, а проекцию – схему души, которую нужно разобрать на составные части, найти сломанные детали и перепаять. В них не было ненависти или гнева, лишь спокойное, методичное любопытство хирурга, вскрывающего труп.

Картину завершали подрагивающие на его лице тени от накинутого на голову капюшона. И, признаться честно, я никогда не видел, чтобы человек одним своим видом нагонял такую жуть, что пробирает до мурашек по коже. Наверняка моя реакция не осталась незамеченной, но на лице ведомника не дрогнул ни один мускул. Я же стиснул кулаки, злясь на себя за мимолетную слабость и вновь беря себя под контроль.

– Ты не хочешь пожелать мне здравствовать? – вопрос ведомника прозвучал так, будто на самом деле ответ его не интересует.

– А должен? – выдавил я из себя пересохшими губами.

Ведомник медленно сделал вдох, выдох, не спеша положил карандаш рядом с книгой и поправил его так, чтобы он лежал параллельно книге, а затем вновь заговорил.

– Вот почему всегда одно и то же? Я не знаю тебя, ты не знаешь меня. Не я тебя сюда привел, и если так разобраться, то я ничего плохого тебе не сделал, только пожелал здравствовать. Так почему же ты не хочешь пожелать того же мне?

Выслушав его, я не мог понять, шутит он или нет? Но даже если и не шутит, то я все равно отвечать не собирался, поэтому отвернулся, глядя перед собой. Ведомник еще секунд десять подождал и снова заговорил.

– Нехорошо отворачиваться, когда разговариваешь с человеком.

Он, видимо, ждал, что я повернусь, но я продолжал пялиться в противоположную стену, и через несколько секунд прозвучал хлесткий щелчок пальцами. В то же мгновение послышались гулкие шаги, и я едва успел повернуть голову, как решетка распахнулась и в камеру ворвались две крепкие фигуры в таких же рясах. Лиц их я не разглядел, так как попытался подняться, чтобы дать отпор. Но куда там – тело как ватное, и я лишь смог повернуться на бок и подтянуть под себя ноги.

Рядом что-то грохнуло об пол, а потом меня подхватили четыре руки и, будто пушинку, подняли в воздух. Через мгновение из легких вышибло воздух, когда меня с размаху усадили на монструозный деревянный стул. Мои руки оказались силой прижаты к подлокотникам, и на запястьях, как крышки, захлопнулись металлические дуги. И пока я дергал руками, пытаясь освободиться, то же самое проделали и с ногами. Я трепыхался, как жук, пришпиленный булавкой, но все оказалось бесполезно. Даже на пике своих физических возможностей разорвать металлические кандалы – это даже не из области научной фантастики.

И напоследок на моей голове защелкнулось металлическое кольцо, полностью меня обездвижив. Зато теперь я сидел точно напротив ведомника, не в состоянии отвернуться, и смотрел прямо на него. Фигуры, как появились, так и мгновенно растворились во мраке, а ведомник безразлично заявил:

– Не стоит переживать. Это для твоего же блага. – Несколько секунд понаблюдав, как я пытаюсь освободиться, он взял карандаш и склонился над книгой, приготовившись писать. – Как звать, кто ты и сколько лет от роду?

Я еще пару раз дернулся для убеждения и спросил:

– Что вам нужно?

Ведомник, не поднимая голову, посмотрел на меня исподлобья, а затем снова положил карандаш и откинулся на спинку.

– Что за день сегодня? С самого утра не задался. С ночи льет дождь, а в моей келье прохудилась крыша, и все книги, которые я там храню, залило водой. Но вместо того чтобы их просушить, я сижу здесь, потому что это моя работа. Я должен все тщательно записать и спокойно уйти перебирать промокшие книги. Ничего другого мне не нужно, так что чем быстрее мы закончим, тем раньше я буду свободен. Это в твоих же интересах. Итак, – он снова склонился над книгой, – как звать, кто ты и сколько лет от роду?

Интонация, с которой он говорил, излучала дисциплину и контроль. Он не выражал никаких эмоций, будто перед ним не человек, а очередная запись в этой проклятой книге. И его размеренный голос вкупе с неподвижным восковым лицом были куда страшнее, чем запугивание и крик.

– Я не буду отвечать, пока не узнаю, что вам нужно?

– Ну хорошо, – ведомник вновь откинулся на спинку. – Как я уже сказал, мне от тебя, человече, ничего не нужно. Я просто должен исполнить свою работу. А вот церковь, – он замолчал и, не спеша, перекрестился, – хочет спасти твою душу.

– С моей душой все в порядке и спасения она не требует.

– Вот и хорошо. Я как раз для этого здесь и нахожусь, чтобы записать все без утайки, – он постучал карандашом по книге, – а там пусть и выясняют, нужно спасать твою душу или нет.

Я попытался отрицательно покачать головой, но уперся в сжимающее голову кольцо и сказал:

– Мое имя и кто я такой ты знаешь, а остальное я рассказывать не собираюсь.

В отличие от меня, ведомник покачал головой и, ни к кому не обращаясь, тихо сказал:

– Что за день сегодня? Надо же, сразу сюда прибежал.

Он вдруг захлопнул книгу и, повернувшись на бок, начал там чем-то шуршать. Наконец ведомник повернулся обратно, держа в руке сверток из ткани, и положил его на стол.

– Не против, если я отобедаю? А то с утра ничего не ел, – он замер на несколько секунд, будто действительно ждет от меня разрешения. – Я так и знал.

Ведомник начал разворачивать сверток, и мне в нос ударил аромат свежего хлеба, жареного мяса и зелени. Рот мгновенно наполнился слюной, и я осознал, что не помню, когда ел в последний раз. А ведомник снова повернулся боком, и вскоре на столе появился закрытый кувшин и стакан. Он взял в руки нечто похожее на бутерброд и откусил, и я впервые наблюдал на его лице эмоции. Зажмурив глаза, он медленно и тщательно пережевывал кусок, лучась просто божественным удовольствием. Куда-то разом пропали жуткие черты, и передо мной уже сидел совсем другой человек.