скачать книгу бесплатно
Сергей впился в Ольгины губы сумасшедшим удушающее-агрессивным поцелуем.
Все померещилось…
Просто он так заработался в последнее время, что забывал смотреть на Ольгу, слушать ее, дышать ею.
В нем нет ни йоты пространства для другой женщины. Его мир – это Ольга, его жизнь – Ольга, его космос, бог, ангел-хранитель, его кровь и плоть…
Дим Димыч все утро капризничал, но, как только пришла няня, стал паинькой – и каши поел, и горло дал посмотреть, и на прогулку оделся, не хныкая. Инга Сергеевна ничего особенного не делала, чтобы он ее слушался, но Димыч все ее указания выполнял беспрекословно. Надя иногда с тоской думала – может, ему не хватает бабушки, и поэтому пожилая няня стала для него непререкаемым авторитетом?
– А теперь другую ножку давай. Вот так… – слышался из коридора голос Инги Сергеевны. – А теперь шапочку… Вот какая у нас шапочка красивая. Тепло Димочке будет!
Надя вздохнула – она тоже говорила не раз Димке-маленькому, что шапочка у него неземной красоты, но на попытки надеть ее сын отвечал диким ревом и воплем «саска похая не хошу!», что означало – «не хочу надевать плохую шапку».
Шапок было куплено великое множество – и ушанки, и «шлемы» с ушками, и даже буденовки, но все они были «похие». Надя так часто повторяла: «Дима, одевайся», что в конце концов сын на вопрос: «Как тебя зовут?» стал всем отвечать: «Димаодевайся». Грозовский решил, что с этим безобразием надо заканчивать, и привел Ингу Сергеевну – высокопрофессиональную няню, у которой были рекомендации чуть ли не на уровне депутатов Госдумы.
– А теперь шарфик повяжем, и все, – пропел ласковый голос няни.
Решив воспользоваться покладистостью Дим Димыча, Надя вышла в коридор.
– Может, еще косыночку сверху? Мороз.
– А у нас под шапочкой косыночка. А сверху это уже лишнее будет, Надежда Ивановна. Вы мне поверьте. Впрочем, если настаиваете, могу и косыночку, и платочек, и шапку-ушанку… Пусть ребенок сварится. – Инга Сергеевна достала из шкафа пуховый платок и стала повязывать его Димке поверх шапки.
При всей своей незаменимости и суперпрофессионализме няня порой бывала просто несносна.
– Да нет, нет, – забрала Надя платок. – Это я так просто…
– Вот именно, что так просто, – назидательно проворчала Инга Сергеевна. – А с ребенком просто нельзя. С ребенком все как раз очень сложно!
«Черт меня дернул ввязаться в ее тонкий воспитательный процесс, – с горечью подумала Надя. – Дожила… Няня в доме командует. Скоро разрешения буду спрашивать к сыну подойти».
– Конечно, конечно, – пробормотала она, целуя Димку-маленького в пухлую щеку. – Идите гулять. Давайте я вам дверь открою.
Она распахнула дверь, и няня вышла с гордо поднятой головой, ведя за руку Дим Димыча, который ковылял рядом в толстом комбинезоне, переваливаясь, как пингвиненок.
Надя уже закрывала дверь, когда няня резко обернулась.
– Кутать ребенка – это же дикость просто! – громко заявила она.
Надя хотела ответить, что дикость – читать ей нотации за ее же деньги, но вдруг подумала – пусть. Пусть читает. Пусть хоть плешь проест, лишь бы Димке хорошо было. Все-таки ему так не хватает бабушки – доброй и любящей, ничего, что немного ворчливой.
Надя подошла к окну и загадала: если Димка-маленький помашет ручкой – значит, Димка-большой ей не изменяет. А если нет…
Димка махал всегда, но вариант «если» существовал все равно – забудет, или няня уведет его не в ту сторону, и он просто не увидит окна.
Нет, вот они. Инга Сергеевна усаживает его в санки, сын оборачивается, но… голову не поднимает, смотрит на пробегающую мимо собаку. Поехали. Все. Забыл. Зачем загадывать такие глупости?!
Надя отвернулась от окна и не увидела, как Дим Димыч ей помахал. Она подумала – если не взять себя в руки, если не занять свою голову чем-нибудь немедленно – она чокнется. От безделья, от ревности, от невозможности включиться в работу со всеми своими талантами и кипучей энергией.
Надя прошлась по квартире, внимательно рассматривая мебель, картины и безделушки на полках. Пожалуй, она займется дизайном гостиной – сколько можно жить в холостяцком минимализме Грозовского. Скучные «римские» шторы она сменит на роскошные яркие портьеры, вместо точечных светильников повесит большую люстру с подвесками, цепочками и десятками маленьких лампочек, на крашеные кремовые стены наклеит обои – тоже яркие, в цветочек, под стать портьерам, чтобы жить веселее было. И мебель обязательно поменяет. Если честно, Надя ненавидела эти два белых кожаных кресла и огромный диван. Они, словно зуд от укуса комара, постоянно напоминали о том, что у Грозовского до нее на этих креслах-диванах протекала бурная личная жизнь.
Она купит нормальную мебель – из мягкого уютного флока, чтобы не прилипать голыми частями тела к холодной противной коже, к которой много кто до нее прилипал…
На диване небрежно валялась рубашка Грозовского.
– Вот, опять где разденется, там и бросает, – вслух проворчала Надя, схватила рубашку и… зачем-то понюхала.
Вернее, она знала, конечно, зачем понюхала, и, как бы ни оправдывалась перед собой, что хотела определить, отправить рубашку в стирку или нет, на самом деле – «вынюхивала» признаки неверности мужа.
Рубашка пахла чужими духами. Для этого даже принюхиваться не стоило – так сильно, так явно она пахла. Пожалуй, ее и в руки необязательно было брать, чтобы учуять Димкину неверность.
Надя, зажав улику в руке, почти пробежала в спальню, к своему трюмо и, открывая многочисленные флакончики, стала сравнивать ароматы с тем, что исходил от рубашки, но – конечно же – ничего похожего…
Она любила терпкие, сладкие, а этот – холодный, с горчинкой.
Слезы хлынули из глаз на рубашку.
Ну вот, все и выяснилось – тупо, примитивно и пошло, как в бульварном романе. Она погрязла в быту, стала неинтересна, и Димка, ее Димка Грозовский, который всегда имел репутацию мачо, плейбоя и писаного красавчика, отрывается на стороне с дерзкими, стильными, длинноногими, свободными девками.
Куда ей, расплывшейся после родов, с непослушной рыжей копной волос, которые не укладывают и не распрямляют никакие средства, куда ей – в тридцать-то с лишним лет…
Надя впилась глазами в свое отражение. Ну, конечно, плюс пять лишних килограммов к прежним десяти лишним, яркие веснушки, которые ничем не выводятся, и морщины… Вокруг глаз, у губ, а если пореветь еще часик, то и на лбу складки залягут.
Надя вытерла слезы и затолкала рубашку в пакет. Ничего, она просто так не сдастся. Не на ту напали.
Через десять минут Надя с уликой в пакете мчалась на своем «Жуке» в «Солнечный ветер».
Грозовский только собрался позвонить Наде, как она влетела в кабинет – разъяренная, в распахнутой настежь куртке…
– Это что?! – сунула она Диме рубашку под нос.
– Рубашка, – пощупал он ткань. – А что тебя так взволновало, матушка?
– Ты понюхай, понюхай рубашку-то!
Не выражая никаких признаков беспокойства, Грозовский послушно понюхал.
– И что? – ледяным тоном поинтересовался он.
– А то, что духами пахнет! Не моими! Не придуривайся! – Надя размахнулась и швырнула трофеем в Диму. Сорочка повисла на Грозовском, закрыв лицо.
Грозовский под ней тяжко вздохнул и достал из стола шикарный флакон с туалетной водой.
– Понюхай. Этим пахнет?
Надя понюхала.
– Этим. Эта стерва, что, тут у тебя поселилась?! – она задохнулась от гнева и огляделась, словно надеялась застукать пассию мужа на месте преступления, но никакого криминала, кроме пепельницы, переполненной окурками, не обнаружила.
– Послушай, – Дима медленно стянул рубашку с лица, – у меня рекламное агентство, а не ветеринарная клиника. А в рекламном агентстве, да будет тебе известно, на каждом шагу встречаются рекламные образцы. Так вот, это, – он угрожающе ткнул пальцем во флакон, – рекламный образец. Мы его, – Грозовский вскочил и проорал во всю силу легких, – рек-ла-ми-руем! Тут все этим воняют! Даже уборщицы!
– Димочка, Димочка, – попятилась к двери Надя. – Димочка, успокойся. Я все поняла…
– Поняла?! – рявкнул Грозовский.
– Да, да, да, рекламным образцом пропахли даже уборщицы…
– Ну и хорошо, – Дима бухнулся в кресло и вытер раскрасневшееся лицо рубашкой. – Нервная ты стала, матушка, сил нет. Нужно тебя на курорт отправить.
– Я постираю, Димочка, – Надя выхватила у него сорочку и сунула в пакет. – А на курорт я без тебя не поеду.
– Поедешь! – шибанул он кулаком по столу.
– Поеду, поеду, – пропела она и выскользнула из кабинета с видом нашкодившей кошки.
Грозовский едва успел спрятать образец в стол, как Надькина вихрастая голова опять просунулась в дверь.
– Но только с тобой! – грозно выкрикнула она и скрылась.
– Ну вот что ты будешь с ней делать! – засмеялся Дима. – Ужас, сколько счастья в семейной жизни.
Он закурил и подумал – надо бы и правда Надьке путевку купить, а может, и себе тоже. Работа подождет, а семейное счастье – нет. Его еще укреплять и укреплять…
Поспешно ретируясь из кабинета Грозовского, Надя заметила, как от двери быстро отошли две девицы и деловой походкой двинулись на ресепшн. Подслушивали, поняла она.
– Наша Отелло настроена решительно, – донесся до нее заговорщицкий шепот.
– Да уж, бедный Дездемон! Ужас! Сцена у фонтана! – рассмеялась Ася, обязанностью которой было улыбаться посетителям за стойкой ресепшн.
Девчонки сгруппировались у стойки, оживленно перешептываясь.
Надя решительно направилась к ним – сейчас вам будет сцена у фонтана… Совесть надо иметь – следить, подслушивать и кости мыть жене шефа.
– Привет! – тоном, не предвещавшим ничего хорошего, поздоровалась она.
– Ой, Надюх! Как ты хорошо выглядишь! – воскликнула Ася.
– Похорошела! Помолодела! – поддакнула Катя.
– А похудела-то как! – сделала контрольный выстрел Настя.
Ладно, оттаяла Надя, в конце концов, если б я на их месте была, то тоже бы такой концерт ни за что не пропустила! Шеф и ревнивая стерва-жена, шоу-биз отдыхает…
– Спасибо, девчонки, – улыбнулась она, пряча пакет с рубашкой за спину. – Ну, как тут у вас дела?
– Ничего, слава богу, у тебя как?.. – Ася потеребила гелевыми ногтями шелковый платок на Надиной шее. – Процветаешь?
– У меня все отлично.
– Сын растет? – спросила Настя, просканировав Надину располневшую фигуру, ненакрашенное лицо и остановив взгляд на новых бриллиантовых сережках, подаренных Димой неделю назад в ответ на ее заявление, что «он ее в упор не видит».
– Растет, – вздохнула Надя, тряхнув головой, чтобы закрыть вызывающе крупные бриллианты гривой волос. – Большущий вымахал.
– На кого похож?
– На рекламу детского питания. Мордатый. Щеки со спины видать.
– Разговаривает? – спросила Катя.
– Вовсю, – Надя рассмеялась, вспомнив «разговоры» Дим Димыча. – Смешно так… Ой, цитоцек! Мозно мамухать? Это вместо понюхать…
Девчонки дружно расхохотались, а Надя с тоской подумала – как же она соскучилась по работе! По своему кабинету, по вечным проблемам и болтовне на ресепшн.
– Все слова у него перевернутые. У нас сундук стоит старинный, так он его кудюга называет… А вчера вообще умора… – Надя замолчала на полуслове, заметив, как почти двухметровая девица в мини, на шпильках, с макияжем кинозвезды, получающей Оскара, заглядывает во все кабинеты и что-то записывает в блокнот.
Девица шаталась по агентству, как у себя дома, походкой, которой завоевывают подиумы. Она была стопроцентно во вкусе Грозовского – длиннющая, худющая и беспардонная.
– Это кто еще такая? – сглотнув, спросила Надя, чувствуя, как пересохло в горле от нового приступа ревности.
– Это? Наш новый офис-менеджер, – ответила Ася.
– Вместо тебя взяли, – уточнила Катя не без легкого злорадства.
– А ты не знала? – похлопала нарощенными ресницами Настя.
Девица, заметив Надю, остановилась и что-то спросила у проходившей мимо бухгалтерши. Та, очевидно, дав ей исчерпывающую информацию, пошла дальше, а офис-менеджер уставилась на Надю с нескрываемым удивлением.
«У такого красавца такая жена?» – отчетливо прочитала Надя в ее округлившихся глазах.
Она ринулась в кабинет Грозовского. Пинком открыла дверь.
Дима по ее виду понял, что лучше молчать. По крайней мере, первые десять секунд.
Надя схватила переполненную окурками пепельницу и сунула ему под нос.
– Это что, я спрашиваю?!
– Пепельница, – покорно ответил Грозовский.
– Почему полная?
– Курю много.
– А офис-менеджер тебе на хрена?! Завхоз то бишь! Для красоты по офису шляется?! Почему пепельницы не моет?!
За спиной дышали – подслушивали девчонки, еле сдерживая раздирающий их смех.
Грозовский вздохнул, встал и, сграбастав Надьку в объятия, всерьез и надолго принялся ее целовать.