Чёрные пантеры

— Да, — Настя протянула руку и кончиками пальцев своей полностью забитой, чёрной руки едва коснулась чистой кожи на предплечье Лизы, там, где тьма ещё не успела воцариться. — Это будет абсолютная свобода, Лиз. Мы станем живыми произведениями искусства, спрятанными в футляры из джинсов и закрытых маек. Ни один человек в метро, в институте, на будущей работе даже не догадается, что под строгой тканью наши тела полностью сотканы из ночи.

Лиза закрыла глаза, чувствуя, как внутри окончательно выстраивается эта ментальная стена между ними и всем остальным миром. Страх перед будущей болью отступил, уступив место фанатичному нетерпению. Ей безумно захотелось, чтобы этот год свободы пролетел как можно продуктивнее, чтобы этот чёрный кокон поскорее замкнулся, оставив их наедине с их грандиозной тайной.

Прошёл ещё месяц. Спины зажили идеально, превратившись в ровное, матовое полотно глубокого угольного цвета. Теперь, когда Настя и Лиза смотрели друг на друга со спины, казалось, что на них надеты глухие, облегающие чёрные гидрокостюмы. Но спереди они всё ещё оставались обычными девчонками с бледной фарфоровой кожей.

В студию на Фонтанке они вернулись с прежним ледяным упорством. Мастера уже не спорили. Макс и Олег только молча переглянулись, когда Настя озвучила план:

— Забиваем всю переднюю часть по пояс. За один цикл сеансов. Всё сразу — ключицы, грудь, торс. И рёбра.

— Рёбра — это ад, девчонки, — глухо сказал Олег, раскладывая на столе стерильные модули. — Там кожа тонкая, а кости прямо под ней. Машинка будет бить по рёбрам, и боль будет отдавать в лёгкие, вам будет трудно дышать. Вы уверены, что выдержите такой объём за раз?

— Мы выдержим, — ответила Лиза. В её голосе больше не было девчоночьей робости. За эти месяцы боль стала для них понятным, почти осязаемым попутчиком.

Кушетки снова сдвинули вплотную. На этот раз они легли на спину. Настя и Лиза повернули головы друг к другу. Перед ними на потолке лофта тускло горели промышленные лампы, а прямо над их телами склонились четверо мастеров. Макс и Яна встали над Настей, Олег и Дэн — над Лизой.

В воздухе повисла плотная, звенящая тишина, которую через секунду разорвал привычный, тяжёлый рёв четырёх мощных машинок.

— Ну что, отличницы, прощайтесь со своей чистой кожей, — тихо сказала Яна и поднесла широкий магнум к Настиной ключице.

Когда первые иглы одновременно вошли в их кожу, Лиза до хруста сжала кулаки. Боль от ключиц была острой, режущей, но когда мастера начали спускаться ниже, к груди, ощущения изменились. Это была глухая, обжигающая боль. Нежная кожа ареол и груди принимала чёрный пигмент неохотно, её приходилось прокрашивать плотно, круг за кругом. Лиза видела, как Настя тяжело, прерывисто дышит, глядя в потолок, а её пальцы инстинктивно ищут руку Лизы. Они снова сплели пальцы — мокрые от пота, ледяные от адреналина.

Но самый настоящий кошмар начался, когда машинки дошли до рёбер.

Олег предупреждал, но реальность оказалась хуже. Каждый удар широкого пучка игл по межреберным промежуткам отзывался дикой, невыносимой вибрацией внутри всего тела. Казалось, что тату-машинка бьёт прямо по внутренним органам, вышибая воздух из лёгких. Лиза почувствовала, как по её щекам покатились слёзы — не от страха, а от чистого физического шока. Ей казалось, что она больше не может сделать полноценный вдох.

— Дыши, Лиз... дыши со мной, — сквозь зубы прохрипела Настя. Она сама была бледной как полотно, на лбу выступили крупные капли пота, но её взгляд, прикованный к Лизе, оставался яростным и твёрдым. — На раз — вдох, на два — выдох. Мы забираем эту тьму. Она наша.

Лиза зацепилась за её голос, как за спасательный круг. Она начала дышать в такт рваному Настиному дыханию. Вдох — игла режет рёбра, выдох — краска заливает торс.

Час за часом фарфоровая белизна их тел исчезала под безжалостными руками мастеров. Чёрный монолит поднимался от живота вверх, поглощая рёбра, заливая грудь, стирая нежные розовые контуры ареол, превращая всё в единую, непроницаемую, матовую ночь. Больше не было «женского» или «мужского», «сексуального» или «вульгарного». Рождалась чистая, первобытная тьма.

К позднему вечеру всё было кончено. Когда машинки наконец смолкли, в студии воцарилась оглушительная тишина. Девочки лежали без сил, их тела горели огнём, а грудные клетки тяжело и шумно вздымались. Мастера, тяжело дыша, снимали перчатки — они были измотаны не меньше.

Макс аккуратно протёр торс Насти очищающей пенкой. Лиза приподняла голову и посмотрела на подругу.

От самых ключиц, ровной, идеальной линией, как воротник глухой водолазки, вниз уходила сплошная чёрная броня. Она полностью закрывала плечи, руки, рёбра и грудь, сливаясь со спиной. Настины груди стали частью монолита — гладкого, угольного, иссиня-чёрного. То же самое мастера заканчивали делать на теле Лизы.

— Ну и ну... — тихо выдохнул Дэн, молодой мастер. — Я видел много блэкворка. Но вы двое... вы просто переписали своё тело заново.

Настя медленно перевела взгляд на Лизу. На её губах, несмотря на дикую слабость и подступающую лихорадку, заиграла торжествующая, почти безумная улыбка отличницы, которая только что сдала самый главный экзамен в своей жизни.

— Мы сделали это, Лиз, — прошептала она, и её горячие пальцы сильнее сжали руку подруги. — Теперь мы закрыты спереди. По пояс... под нашими рубашками больше нет ничего светлого.

Такси везло их обратно через Дворцовый мост. Нева за окном казалась такой же свинцовой и равнодушной, как эта чёрная краска, которая теперь стала частью их самих. Настю и Лизу колотило так сильно, что зубы стучали в такт колесам машины. Адреналиновый откат после забитых рёбер и груди был в разы страшнее, чем после спины. Организм кричал от шока.

Спереди они были туго, до хруста замотаны в защитную плёнку. Кожа под ней пылала, лимфа смешивалась с излишками угольного пигмента, превращая их торсы в подобие блестящих латексных панцирей.

Когда они наконец переступили порог квартиры, силы оставили их окончательно.

— Лиз... даже не думай ложиться, — Настя оперлась лбом о холодную стену коридора. Каждое слово давалось с трудом, потому что на вдохе рёбра пронзала сотня мелких ножей. — На спину нельзя — там старый блэкворк еще помнит боль. На живот нельзя — теперь там ад.

Это был тупик. Единственным положением, которое не приносило сумасшедшей судороги, оказалось сидение на полу, вытянув ноги и слегка откинув голову на диван. Так они и замерли: две абсолютно голые по пояс девушки, чьи тела от ключиц до талии были закатаны в непроницаемую, глянцевую тьму.

Первые трое суток превратились в кошмар, который они позже назовут «днями тишины».

* Дыхание вполовину: Забитые рёбра не позволяли сделать глубокий вдох. Они дышали поверхностно, часто, как испуганные птицы. Любой смешок или попытка заговорить громче обычного отзывались такой режущей болью, что из глаз брызгали слёзы.

* Квест с водой и таблетками: Налить воду было невозможно — при подъёме руки мышцы груди натягивались и тянули за собой горящую кожу. Лиза садилась на колени перед Настей, придерживая стакан губами, пока Настя, превозмогая боль, помогала ей пальцами. Обезболивающее они пили по часам, карауля каждую минуту облегчения.

* Сон стоя: Спать они не могли ни на животе, ни на спине. В итоге они соорудили на полу «гнездо» из всех имеющихся в доме подушек и матраса, усевшись полубоком-полусидя, подперев друг друга забитыми плечами. Это был единственный способ забыться сном хотя бы на пару часов.

На четвёртый день пришло время снимать плёнку. В ванной было душно от пара. Настя стояла перед Лизой, её руки дрожали. Снимать присохший пластик с нежной кожи груди и стёртых ареол было изощрённой пыткой.

— Тяни, Насть... просто тяни, не жалей, — прошептала Лиза, вцепившись пальцами в край раковины. Её ногти побелели.

Настя аккуратно, подтрунивая над собственным страхом, подцепила край и потянула плёнку вниз, поливая кожу прохладной водой. Когда пластик наконец отделился, Лиза со стоном облегчения закрыла глаза. Настя бережно, самыми кончиками пальцев начала наносить заживляющую мазь. Под её ладонью больше не было той девичьей, мягкой кожи, к которой все привыкли. Там был плотный, матовый, бархатистый монолит. Тьма легла идеально — густая, без единого просвета, полностью поглотив прежние контуры.

Когда они поменялись местами, и Лиза мазала Настю, в зеркале над раковиной они впервые увидели себя полностью.

От самых ключиц, образуя идеальную прямую линию — словно край дорогой глухой водолазки — вниз уходил угольный панцирь. Он обтекал рёбра, полностью заливал грудь, превращая тела в монолитные скульптуры. Выше ключиц — привычные лица отличниц, нежная шея, чистая кожа. Ниже — абсолютная, вечная ночь.

Настя повернулась к Лизе, её кожа блестела от мази.

— Посмотри на нас, Лиз. Мы стёрли всё, что они могли оценивать. Мы стёрли всё, что они считали уязвимым. Под одеждой теперь действительно только тьма.

Лиза провела рукой по своей груди — ощущение было странным, кожа казалась чужой, но внутри росло дикое, ни с чем не сравнимое чувство контроля над собственным телом. Они разделили эту боль до конца. Теперь их тайна была заперта внутри этого чёрного кокона.

Через неделю, когда воспаление окончательно спасло, они впервые решили примерить свои обычные вещи. Лиза достала из шкафа белую хлопковую рубашку, застегнула её на все пуговицы до самого верха и посмотрела в зеркало. Из него на неё глядела прилежная студентка, готовая к парам в институте. Ни единого намека, ни единого контура не проступало сквозь плотную ткань.

Настя подошла сзади, точно так же одетая в закрытую чёрную майку, и положила свои забитые руки ей на плечи.

— Ну что, девочки в рубашках, — тихо сказала она. — Мир даже не представляет, кто мы теперь такие.

Они лежали на спине, абсолютно нагие, на большой кровати посреди своей притихшей питерской квартиры. Спины, забитые месяц назад, уже полностью зажили, став гладкими и матовыми, но теперь огнём горела вся передняя часть тел.

Это было странное, гипнотическое зрелище. Две девчонки, вытянувшись в струнку, неподвижно смотрели в потолок, где лениво кружили тени от оконных рам. Их пальцы были крепко сплетены между кушетками ещё в салоне, и здесь, дома, они так и не разомкнули рук. Ладони у обеих были горячими, сухими от подступающего жара, но этот замок из пальцев оставался их единственным заземлением.

— Насть... — тихо, на самом выдохе позвала Лиза, боясь шевельнуться. Каждый вдох после рёбер отзывался внутри глухим, тяжёлым давлением. — Мы ведь сделали это.

— Сделали, — так же тихо ответила Настя. Она лежала бледная, с каплями пота на висках, но взгляд её был абсолютно чистым и торжествующим.

Они синхронно повернули головы друг к другу. Из-за защитной плёнки, стягивающей торсы от ключиц до самого пояса, их тела казались отлитыми из тёмного, глянцевого стекла. Краска под пластиком смешивалась с лимфой, создавая ощущение, что на них надеты глухие, космические доспехи. От прежних Насти и Лизы остались только лица, шеи, кисти рук и всё, что было ниже пояса. Вся средняя часть их тел была стерта, поглощена угольным монолитом.

Грудь, которая ещё утром была объектом чужих взглядов и глупых мальчишеских обсуждений в школьных коридорах, теперь навсегда ушла во тьму. Розовые контуры сосков и нежная фарфоровая кожа исчезли под плотной, непроницаемой заливкой.

— Смотри на нас, — прошептала Настя, сильнее сжимая Лизины пальцы. — Ни одного просвета. От лопаток до груди, от плеч до рёбер. Мы закрылись, Лизок. Скоро плёнка сойдёт, краска станет матовой, и мы превратимся в живой секрет.

Лиза смотрела на Настину грудь, скрытую под чёрным глянцем плёнки, потом на свою. Ей было дико, страшно и одновременно невероятно спокойно. Всю жизнь их оценивали по внешности, по оценкам, по правильности линий. Теперь они сами провели свою главную линию — ровную, бескомпромиссную, прямо по ключицам.

— Нам предстоит ещё столько учиться, ходить на работу, общаться с людьми... — Лиза зажмурилась, чувствуя, как таблетка анальгетика постепенно начинает укутывать боль в ватную оболочку. — И никто никогда не узнает. Мы будем ходить в закрытых рубашках, застёгнутых на все пуговицы. Будем улыбаться, сдавать сессии. А под тканью у нас будет абсолютная ночь.

— В этом и есть весь кайф, — Настя слабо улыбнулась, прикрывая глаза. — Социум получит то, что хочет видеть — двух отличниц в джинсах и кофтах. А настоящие мы останемся под этой броней. Только ты и я.

Они замолчали, слушая, как за окном шумит вечерний Васильевский остров. Две девчонки, соединённые одной болью и одной безумной тайной на двоих, засыпали на спине, крепко держась за руки, пока внутри их кожи застывала вечная, непроницаемая тьма.

Прошло несколько недель, и воспаление полностью сошло. Кожа на груди, торсе и рёбрах восстановилась, сменившись гладким, безупречным угольно-чёрным монолитом. Теперь их тела по пояс выглядели так, словно были вырезаны из матового тёмного обсидиана. Граница у ключиц получилась идеально ровной — хирургически точная линия, отделяющая их прежние лица отличниц от новой, вечной брони.