Всё об Орсинии

Пьера глядела на переплетенные пальцы их рук. Интересно, думала она, когда он успел снять с руки золотое обручальное кольцо? Только сегодня или все-таки раньше? До этого ей и в голову не приходило проверить, носит ли он это кольцо. Рука у него была смуглой и сильной, с ухоженными ногтями; на такую руку приятно было смотреть, приятно чувствовать ее теплое пожатие.

– Пьера… о Господи! – прошептал он, и она почувствовала – с тревогой и радостью, – что он весь дрожит. Он выпустил ее руку и несколько раз прошелся по комнате. – Я напишу твоему отцу! – сказал он ей почему-то угрожающим тоном.

– Ну конечно. И я тоже.

– У меня ребенок…

– Я с ним хорошо знакома!

– К тому же мне скоро сорок! – сказал он, заглядывая ей в лицо.

– Тридцать восемь, – возразила она.

Это отрезвило его.

– И все равно это вряд ли понравится графу Вальторскару, – сказал он, хотя уже значительно спокойнее. – Тебе ведь только семнадцать.

– Моей матери тоже было семнадцать, когда они с отцом поженились. А ему было тридцать три. Да и вообще папе почти всегда нравится то, что я делаю.

– Но его, конечно же, не обрадует то, что он может потерять тебя, Пьера.

– Но… мы же будем иногда приезжать, правда? К нам, в Малафрену? – На этот раз смутилась она.

– Конечно будем!

– Ну, тогда все в порядке.

И печаль Пьеры улетучилась без следа. Слово «потерять» ранило ее сердечко как острый нож, но боль она чувствовала лишь мгновение: потерять отца, потерять озеро, дом, лестницу с толстыми купидонами… Нет, это совершенно невозможно! Конечно же, она будет часто приезжать домой! Ей совсем не обязательно постоянно жить здесь, в долине. И она решила больше об этом не думать.

А Дживан Косте, перестав наконец метаться по комнате, думал о том, что бы такое еще теперь сказать Пьере, какое еще препятствие нарисовать для нее, хотя вступить с нею в брак он сейчас хотел больше всего на свете. Пьера ободряюще улыбнулась ему. Ей было искренне его жаль и совсем не хотелось смотреть, как он мучается. Он был в эти минуты очень красив – гордая посадка головы, суровое смуглое лицо… Увидев, как ласково она ему улыбается, он сглотнул комок в горле, но так ничего и не сумел ей сказать.

– Я думал… может быть, к следующему Рождеству… – с трудом выговорил он.

– Только к следующему Рождеству?

– Твой отец наверняка захочет, чтобы ты доучилась этот год в монастыре Святой Урсулы. И потом, год – это… соответствует нашим обычаям… собственно, даже меньше чем год…

– Десять месяцев, – мечтательно сказала она, разглядывая свои руки.

– Может быть, это слишком скоро?

– О нет! А нам нужно сразу объявить об этом?

– Нет, пока ты сама не захочешь, – сказал он с облегчением, явно за что-то ей благодарный. Она не поняла, за что именно.

– Но мне бы очень хотелось сразу все рассказать Белейнинам! И папе. И Лауре. О, я уверена, Лаура очень понравится вам, господин Косте!

– Меня зовут Дживан, – напомнил он вежливо, и оба они, рассмеявшись, посмотрели друг другу в глаза.

И Пьера вдруг заметила, что этот взрослый мужчина растерян, как мальчишка; и она снова рассмеялась. Это приносило такое огромное облегчение – смеяться.

– Кто такая Лаура? – спросил он.

– Моя лучшая подруга, Лаура Сорде. – Произнося это имя, Пьера вдруг снова смутилась. – Она ужасно милая! – И она потупилась, точно примерная школьница.

Дживан Косте чувствовал себя с нею гораздо свободнее, когда она смущалась вот так, а не предлагала ему немедленно исполнить то, во что сам он еще не до конца поверил. Он подошел к ней совсем близко, ласково взял за руку и с нежностью сказал:

– Хорошо, девочка. Я буду только рад, если ты поговоришь со своими родственниками. Я хочу, чтобы у тебя было достаточно времени, чтобы проверить себя. Я чувствую, что мне… Знаешь, для меня даже просто любить тебя – уже огромное счастье… А теперь я, пожалуй, пойду. И вернусь, когда ты сама позовешь меня.

– Сегодня вечером?

– Хорошо, сегодня вечером, – согласился он с той же ласковой улыбкой, которая так меняла его суровое лицо, и тут же ушел.

Четыре стакана чаю в серебряных подстаканниках продолжали остывать на столе. Пьера вскочила и бросилась искать госпожу Белейнин. Ей не хотелось оставаться в одиночестве. Женщины встретились на лестнице.

– Он ушел? – встревоженно спросила старшая.

– Да, – ответила Пьера и вдруг разрыдалась.

– О моя дорогая, девочка моя! – шептала госпожа Белейнин, обнимая Пьеру и баюкая ее в своих объятиях. – Ну-ну, не плачь, все уже позади. Это я виновата! Зря я оставила вас наедине!

– Но я совсем и не собиралась плакать! – И Пьера зарыдала еще горше, уткнувшись лицом в мягкое, душистое плечо госпожи Белейнин.

– Бедная детка, все это наша вина. До чего же я глупа! Ах, какое несчастье, какое несчастье!

– Но это вовсе не несчастье… знаете, мы скоро поженимся… на следующее Рождество! И я понятия не имею, с чего это я так расплакалась!

– На следующее Рождество? Так вы помолвлены? – Госпожа Белейнин совсем растерялась и тоже заплакала. – Ах, боже мой! Я ведь не поняла… мне показалось, мы совершили ужасную ошибку… Но отчего все-таки ты плачешь, Пьера? Что тебя огорчает?

Ей был виден только широкий, чистый и по-детски упрямый лоб Пьеры, потому что девушка по-прежнему прятала лицо у нее на плече. Она повторила свой вопрос еще более ласковым тоном, ибо и сама обладала живой и чувствительной душой; к тому же ни одна из ее собственных дочерей, ныне ставших спокойными и уверенными в себе женщинами, даже в семнадцать лет никогда не прижималась так к ее плечу, чтобы выплакаться, чтобы поведать матери о своем душевном смятении и обуревающих их страстях.

– Ничто меня не огорчает, я очень, очень счастлива! – еле выговорила Пьера и зарыдала так, что госпожа Белейнин тут же прекратила всякие расспросы и повела девушку в спальню, чтобы та хоть немного успокоилась.

– Ну, ну, Пьера, – шептала она, – хватит, довольно плакать, все уже позади…

II

Итале стоял у окна в доме на улице Фонтармана и смотрел, как восходит луна над старыми садами, погруженными во тьму, и слушал звон струй в фонтане и шелест листвы в порывах западного ветра. На Итале был сюртук цвета сливы – рождественский подарок матери – и тонкая, отлично накрахмаленная сорочка; он был аккуратно причесан, галстук и булавка на месте, на лице выражение покоя и легкой печали. Он думал о том, будут ли из этого выходящего на юг окна видны в ясный день далекие горы.

– Никогда не видел, чтобы кто-нибудь столько времени торчал у окна, – заметил Энрике Палюдескар, входя в комнату и предварительно осторожно постучавшись. – Что ты там разглядываешь, Сорде? Я понимаю, крыши, деревья, луна… все это красиво, но больше там ведь ничего нет! Ничего не происходит. Ничего не меняется. Ну что, ты готов?

– Да. – Итале с туманным видом отвернулся от окна и посмотрел на полное, отлично выбритое добродушное лицо Энрике.

– Как тебе мой вид? – спросил тот. – Английская мода! Все теперь почему-то должно быть английским. Пошли, Луиза ждет. Кстати, который час? Чертовы штаны такие тесные, что даже часов из кармашка не вытащить! Приходится исполнять какой-то дурацкий танец… Слушай, опаздывать нам ни в коем случае нельзя: эта старая дама – сущий дракон.

Итале посмотрел на часы: они показывали половину третьего, остановившись еще несколько недель назад. Он так и не собрался отнести их в починку.

– Должно быть, около шести, – сказал он Палюдескару.

– Тогда пора ехать.

Луиза улыбалась им, стоя внизу, у широкой лестницы.

– Не глупи, Энрике, это ведь буквально за углом!

– Естественно, в этом городе вообще повернуться негде, – проворчал Энрике. – Терпеть не могу ходить в гости пешком!

И все же они пошли пешком. Стояла ранняя весна. Пели фонтаны, ветви платанов с набухшими почками в вечерних сумерках отбрасывали на тротуар кружевные тени, временами налетал холодный ветерок, высоко над крышами ярко светила луна, точно паря в небесах. И все вокруг казалось странно легким, точно вдруг обрело способность летать, и в то же время пребывало в полном равновесии и гармонии.

Им предстоял обед в одном из самых знатных домов Айзнара – у маркизы Фельдескар-Торм. Даже в узком кругу высшей знати Итале принимали хорошо. Эти люди понимали, что он – сын западного землевладельца и гостит у людей их круга, а значит, и сам временно к их кругу принадлежит. Очевидно, что об Итале им было известно не только это, ибо после ужина маркиза, маленькая некрасивая старушка, любезно обратилась к нему:

– Ну, господин Сорде, вы что же, и в Айзнаре революцию затеваете? По-моему, в нашем мирном обществе не стоит разжигать столь опасный пожар.

Запираться не имело смысла.

– Вы правы, маркиза, не стоит, – честно сказал Итале. – Я всего лишь пытаюсь соблазнить новой жизнью некоторых здешних молодых людей и перетащить их в Красной.

– Вы, столичные жители, вечно стремитесь к власти, ко всем этим ужасным революционным переменам, – усмехнулась старая дама. – Я ведь читала многие ваши статьи, господин Сорде. Довольно интересно… Вы, безусловно, владеете словом.

Итале поклонился в знак признательности.

– Порой они напоминают мне статьи нашего Вальтуры в прежнем айзнарском «Меркурии» или Костанта Велоя в краснойском «Ревю». Ну, Велой-то, если не ошибаюсь, лет двадцать уж в могиле, а Вальтура десять лет провел в австрийской тюрьме и теперь, наверное, тоже умер. На моих глазах сменилось четыре поколения радикалов, господин Сорде, но революции я так и не дождалась!

Итак, вызов был брошен, и теперь ему пришлось отвечать прямо:

– Я думаю, вскоре вы ее дождетесь, маркиза.

– Ну что ж, я вижу, вы достаточно упорны. Не оставляйте же своих попыток достигнуть цели. Кое-что вам, по-моему, уже удалось? Например, завоевать внимание нашей очаровательной баронессы. – И она выразительно посмотрела в сторону Луизы Палюдескар, которая увлеченно беседовала о политике с господином Белейнином и одним из внучатых племянников маркизы. – Сомневаюсь, что Вальтуре это бы удалось.

– Ну, если бы ему представилась такая возможность…

– Такая возможность ему бы никогда не представилась! – отрезала старуха, глядя на Итале высокомерно и холодно.

Итале покинул дом маркизы Фельдескар-Торм в несколько подавленном настроении. Старая дама сумела с удивительной точностью попасть своими отравленными стрелами в самые уязвимые места его души, напомнив, что того, чему он решил посвятить всю свою жизнь, уже не раз и не два пытались добиться другие, однако всегда терпели неудачу; она также намекнула, что Палюдескары – компания в высшей степени странная для революционера, а он, часто бывая у них в доме, ставит себя в двусмысленное положение. Однако – он вынужден был это признать – маркиза сделала все это отнюдь не из враждебного отношения к его деятельности, а скорее в поддержку революции. Она ведь почти впрямую спросила его: «Ну и где же наша революция? Что вы там с ней тянете?»

Вернувшись в особняк Арриоскаров, своих здешних гостеприимных хозяев, Итале сперва беспокойно метался по отведенной ему комнате, потом подошел к окну, выходившему в сад, открыл его и, опершись о подоконник, высунулся наружу. Струи фонтана пели в ночном саду, с серебряным звоном падая в каменный бассейн. Им нежно вторил другой фонтан, на перекрестке, неподалеку отсюда. Ветер улегся. Стояла полная тишь; она окутала город, точно приплыв с замерших в безветрии окрестных полей. В небесах неярко светились несколько звезд, омытых голубым сиянием луны. Красота, равновесие, гармония…

Испытывая непреодолимое отвращение к самому себе, Итале попытался отвлечься от мрачных мыслей, утонуть в лунном сиянии и тишине, но не смог; эта весенняя животворная тьма, эти энергетически заряженные последние дни марта, это состояние полусна-полубодрствования порождали в его душе лишь гнев, неуверенность и страх.

Он тщетно старался понять: в чем же источник его беспокойства? В какой момент работа перестала быть для него главной целью в жизни, превратившись в некое развлечение, в нечто ведущее к совсем иной, ему самому еще не совсем ясной цели? От какой абсолютной необходимости он невольно пытается увильнуть? С каким ангелом или дьяволом ему предстоит сразиться? Задавая себе все эти вопросы, он чувствовал, что главная беда связана с тем, что он сейчас здесь, в этом доме, что причина мучившей его в последние месяцы неуверенности мгновенно станет очевидной, если он сможет просто и честно ответить на вопрос: а что я здесь делаю?

И он тут же задал себе совсем другой вопрос, как бы подменив им первый. Такой вопрос мог бы задать ему, например, Энрике Палюдескар, который наверняка не раз пытался понять: почему, зачем Итале сейчас вместе с ним в Айзнаре? Но если Энрике и задавал себе этот вопрос, то ничем этого не проявил. Он достаточно хорошо изучил Итале за эти полтора года и, видимо, пришел к выводу, что человека, которого знаешь так давно и так близко, следует считать своим другом. Период их бурного, но чересчур быстро вспыхнувшего юношеского увлечения друг другом, возникшего в почтовой карете на пути в Красной, давно миновал, и они никогда не вспоминали об этом. Энрике просто принимал Итале как некую данность. Как и его здешние хозяева, Арриоскары. Впрочем, Арриоскары здесь ни при чем. Им он был представлен как друг семьи Палюдескар, как сын землевладельца с запада, как человек, вполне воспитанный и получивший хорошее образование, так что эти люди, естественно, проявили должное дружелюбие и гостеприимство. И он, нужно признаться, чувствовал себя в этом тихом и уютном особняке как дома; он никогда не чувствовал себя так хорошо в двух своих жалких и холодных комнатенках в Красное, когда в одиночестве ужинал хлебом и сыром под неумолчный стук ткацкого станка Куннея. Нет, все эти рассуждения совершенно ни к чему. Комфорт к делу не относится, его право находиться здесь никто под сомнение не ставит. Самое главное – что он здесь делает? Зачем он сюда явился? Разве во имя достижения основной цели ему нужно было ехать именно сюда? И снова мысли его сами собой шарахнулись прочь от этой темы, точно прося у безжалостного разума снисхождения, точно пытаясь доказать, что это не преступление – немного отдохнуть среди приятных людей, если ты уже выполнил то, что требовалось. Но что именно от него требовалось, Итале сказать бы не смог. И, высунувшись в окно, он смотрел на юг с таким упорством и напряжением, словно надеялся увидеть над крышами домов нечто насущное. В голове не было ни единой мысли; он произнес вслух: «Господи, ну почему я так бессмысленно трачу время?!»

Он отпрянул от окна: ему показалось, что кто-то шевельнулся в темноте под деревьями и глянул на него.

В комнате было душно. Итале ослабил узел галстука и принялся было снимать сюртук, но вдруг одним движением плеч снова надел его и решительно двинулся к двери; он осторожно вышел в коридор, спустился в вестибюль, прошел через музыкальную комнату и, открыв боковую дверь, очутился в саду. В саду было довольно светло и очень холодно. Пел фонтан, сквозь покрытые набухшими почками ветки деревьев сияли звезды, в лунных лучах светились нарциссы, посаженные вдоль дорожек, теплым светом горели окна в доме. Итале подошел к фонтану и остановился, любуясь игрой водных струй. Потом сел на скамью рядом, сунув руки в карманы и не сводя глаз с несильно бьющей струйки воды, которая словно повисала в воздухе над каменным бассейном, блестя под луной, падала и тут же снова взлетала – и все это составляло как бы одно движение, напоминая вечный, неизменный и все же постоянно меняющийся круговорот жизни…

– Итале?

Он вскочил как ужаленный.

– В доме так душно. Я просто не могла уснуть… Весной меня вечно мучает бессонница.

Голос Луизы звучал так тихо, что журчание фонтана почти заглушало его. Она накинула поверх своего легкого платья теплую шаль и в неясном свете казалась тенью: все в ней было сейчас каким-то нечетким, расплывчатым, и только бледное лицо, освещенное луной и падавшим из окна теплым светом, Итале видел отчетливо; в этом двойном освещении Луиза Палюдескар была просто прекрасна.

– С тех пор как вы с Энрике сюда приехали, я никак не могла улучить подходящий момент, чтобы поговорить с вами… А мне так хотелось бы кое о чем вас расспросить. Скажите, Итале, вы довольны? Довольны, что занимаетесь сейчас именно этим?

– Ничем иным я и не хотел бы заниматься.

– Значит, ваша жизнь действительно складывается так, как вы того хотели?

– Нет, – сказал он и, невольно вздрогнув, стиснул заложенные за спину руки.

Луиза присела на скамью и поплотнее укуталась в шаль.

– А если бы вы обладали полной свободой – никакой ответственности ни перед кем, никаких обязанностей, – как бы вы поступили?

– Я не могу представить себе свободы без ответственности.

– О господи! – фыркнула она. – Иногда, сударь, вы бываете таким чопорным! И отлично умеете уходить от прямого ответа. Хорошо, тогда так: если бы у вас была возможность делать именно то, чего вам хочется больше всего на свете, то чем бы вы стали заниматься? – Голос Луизы звучал настойчиво, однако в нем явственно слышалась странная нежность; она никогда прежде так с ним не говорила; ему вдруг показалось, что именно сейчас она настоящая – насмешливая, настойчивая, упрямая, нервная.

– Не знаю, – сказал он. – Пожалуй, поехал бы домой.

– А где ваш дом?

– В Малафрене… Но вообще-то, я занимаюсь именно тем, чем всегда хотел заниматься. У вас какие-то совершенно детские представления о свободе, госпожа баронесса!

– Возможно. Женщины вообще ведь часто ведут себя как дети, не так ли? И они, безусловно, гораздо богаче мужчин в духовном отношении. Пожалуй, и мои представления о свободе связаны прежде всего с душой. То есть я хочу сказать, они как бы не совсем земные. Они не привязаны к реальной действительности… Что-то вроде выбора без последствий… А я, например, точно знаю, как вела бы себя, если б стала свободной, как дитя или как дух… Точно так же, как и теперь.

– Значит, вы счастливы, госпожа баронесса?

– Почти. Почти счастлива.

Он повернулся и посмотрел ей прямо в лицо; ему очень хотелось увидеть ее глаза, но они скрывались в тени.

– Я полагаю, что лишь люди моральные, вроде вас, Итале, могут быть либо очень счастливы, либо очень несчастны, – сказала Луиза. – А я всегда и счастлива, и несчастна одновременно, особенно в такие весенние ночи, когда не могу уснуть и вынуждена бродить по саду и размышлять о том, что же в этом мире способно все-таки сделать меня абсолютно счастливой, не принося ни капли несчастья.

– Но разве у вас есть причины чувствовать себя несчастной?

– Никаких, это правда. Действительно, я молода, богата, у меня множество прекрасных платьев и украшений; и, кроме того, я всего лишь женщина, а чтобы сделать женщину счастливой, нужно совсем немного: одна-две игрушки, ожерелье, веер…

– Я совсем не это имел в виду, – неловко промямлил Итале.

– А что же?

Он ответил не сразу, а когда наконец заговорил, голос его звучал глухо и холодно:

– Я не хочу, чтобы вы были несчастливы.

– Знаю. Вы хотите, чтобы я была счастлива; точнее, вы хотите считать меня счастливой, ведь это гораздо приятнее. И проще. Если я покажусь вам несчастной, вам придется как-то меня развлекать, придумывать для меня новые забавы… из самых лучших дружеских побуждений, разумеется.

– Вы же знаете, что я ваш друг, баронесса!

– Не называйте меня баронессой, пожалуйста! Оставьте в покое этот дурацкий титул! Я думаю, что и вы считаете подобные титулы сущей глупостью. Ну наш-то безусловно таков. Жаль, что у моего деда не хватило мужества предстать перед обществом в своем истинном качестве, а ведь он был одним из лучших представителей своего класса. Я, во всяком случае, определенно гордилась бы тем, что принадлежу к высшей буржуазии! Но деду пришлось купить дворянский титул – во имя процветания нашего рода; и теперь он умер, а мы по-прежнему цепляемся зубами и когтями за нижние ступени прогнившей иерархической лестницы, ведущей в никуда, да еще и делаем вид, что не деньги открыли нам дорогу и приведут куда захотим! – Луиза вскинула на Итале глаза и вдруг рассмеялась, искренне, весело. – Господи, Итале, вы, кажется, и меня заразили своими революционными идеями! Вот и я уже лекции читаю о политике – при лунном свете…

– А что, я читаю лекции?

– Почти постоянно.

– Неужели? Мне очень жаль! – Он был искренне огорчен.

– Да нет, я совсем не возражаю. Мне даже интересно – почти всегда. Во всяком случае, со мной вы обо всем говорите очень серьезно. Хотя я не всегда уверена, что говорите вы именно со мной. Зато вы никогда меня не гоните, когда разговариваете о политике с другими. И может быть, когда-нибудь действительно станете делиться своими мыслями только со мной одной.

– Я не…

– Я знаю, что вы «не». И никогда прежде.

– Я вас не понимаю…

– Я о том, что все ваши теории, разговоры о политике, лекции тонут в молчании, в каменном, нерушимом молчании! Точнее, умолчании. Нет, я, пожалуй, возьму свои слова обратно: всего несколько минут назад вы все же это молчание нарушили, что прозвучало для меня настолько неожиданно, что я чуть не пропустила самое главное. Вы говорили о любви… Нет, конечно, не прямо, но это слышалось в каждом звуке, когда вы произносили то название… Наконец-то ваши уста исторгли нечто настоящее, а не очередную революционную идею или чью-то чужую теорию…

– Какое название?

– Малафрена.

Итале быстро отвернулся, еще глубже сунул руки в карманы и беспомощно пожал плечами.

– Я действительно тоскую о ней порой, – признался он.

Луиза не ответила, внимательно наблюдая за ним.

– В общем-то, это не так далеко отсюда.

Итале вскинул голову, словно собираясь что-то прибавить, но больше ничего не сказал. Луиза продолжала молча смотреть на него; он стоял в профиль к ней, высокий, с поникшими плечами, его крупный нос и твердые очертания губ были точно углем прорисованы на сероватом фоне небес. Невдалеке, через две-три улицы от них, ударил колокол кафедрального собора, отбивая очередные полчаса. Поднявшийся вдруг легкий ветерок зашуршал едва распустившейся листвой, дохнул сыростью и холодом. В том окне, под которым они стояли, тихо погас свет, и цветы вдоль дорожки сами вспыхнули холодным белым сиянием.

– Хотя вы и не решаетесь поговорить со мной о том, что для вас особенно дорого, с собой-то вы все же порой разговариваете об этом!

– Когда, например?

– Да несколько минут назад, стоя у окна! Вы сказали: «Господи, ну почему я так бессмысленно трачу время?» Я ведь именно поэтому и спросила, счастливы ли вы. Зная, что вы несчастливы. – Луиза говорила очень тихо, но слова в воцарившейся после перезвона колоколов тишине звучали отчетливо.

– Я и сам не знаю, почему это сказал.

– Понимаете, мне иногда становится даже страшно, когда кто-то говорит вслух то, что все время вертится в голове у меня самой. Особенно когда человек говорит это не тебе, а скорее себе самому.

– Но я не имел в виду ничего конкретного…

Луиза резко встала.

– Терпеть не могу, когда мужчины лгут, глядя мне прямо в глаза! – отчеканила она сердито. – И особенно противно, если это совершенно неправдоподобная ложь! Впрочем, если вы не заинтересованы в том, чтобы узнать истину, то с какой стати мне пытаться сделать это за вас?

Она повернулась, чтобы уйти, и шаль, соскользнув с ее плеча, белым озерцом разлеглась на дорожке. Итале поднял ее, и Луиза, остановившись, сделала движение ему навстречу, как бы подхватив шаль вместе с его правой рукой. Пальцы их под мягкой тканью переплелись. На мгновение оба замерли.

– Луиза…

– Итале… – передразнила она его, и в голосе ее опять послышалась нескрываемая нежность.

Он наклонился поцеловать ее, но она выскользнула, оставив ему ощущение теплых, обтянутых шелком плеч, и обернулась, лишь отойдя от него на несколько шагов. Лицо ее в лунном свете казалось лишенной конкретных черт яркой маской, но глаза смотрели радостно и одновременно испуганно.

– Спокойной ночи, – шепнула она и исчезла в темноте за приоткрытой дверью дома.

Итале еще немного постоял у порога и медленно вернулся под темными деревьями к фонтану, к тому месту, где этим вечером впервые увидел ее. Потом подошел к каменной стене, которой был обнесен сад, оперся о нее руками и уронил на руки голову, остро чувствуя живой мир, окружавший его, каждую клеточку своего тела, каждую острую грань грубого камня в стене, пьянящий аромат нарциссов у себя под ногами, сонную безмятежность весенней ночи… Все это то вдруг исчезало, то снова возвращалось, он словно плыл средь невидимых морских волн, которые лишь изредка давали ему возможность вынырнуть на поверхность и глотнуть воздуха, почувствовать, что сердце бьется по-прежнему, увидеть звезды, а потом снова захлестывали с головой. Когда соборный колокол пробил три, Итале, точно очнувшись, побрел к дому, вошел, поднялся к себе, рухнул, не раздеваясь, на постель и мгновенно, точно его ударили по голове, провалился в сон.