Изумруд времени

«И ты… повторил. Нечаянно».

«Нечаянно, – подтвердил Расул. – Но закономерно. Мы, гончары, учимся слушать тишину внутри сосудов. Рано или поздно слышишь то, что не должно быть услышано».

Он встал, колени хрустнули.

«Теперь вы знаете, кто я. И почему мне нужен ваш камень. Не как проводник. Как ключ. Чтобы открыть дверь, через которую меня выкинуло».

«А твоя семья…» – начала Анна.

«Ждёт. Или не ждёт. Не знаю. Здесь время течёт иначе. Для них я мог исчезнуть вчера. Или сто лет назад».

Он потушил последние искорки в круге, засыпав его обычным песком. Рисунок исчез.

«Идём. До рассвета нужно дойти до границы».

«Какая граница?» – поднялся Сергей.

«Та, за которой начинается его земля, – Расул кивнул в сторону мерцающего вдали города. – И за которую мне нельзя одному».

Кошка потёрлась о его ногу, громко мурлыча. Расул наклонился, почесал её за ухом.

«Идём. Холодно становится».

Они поднялись. Ноги ныли, тело затекло, но внутри что-то сдвинулось. Страх не ушёл, но к нему добавилось тяжёлое, неудобное понимание.

Выйдя из впадины, они снова вступили на серебристый песок. Ветер нёс уже колющие крупинки льда. Анна спрятала подбородок в воротник, рука снова легла на изумруд. Камень был тёплым и вибрировал в такт её собственному сердцу. Она шла и думала о тоске. О той, что ведёт. О втором дыхании пустыни. И о том, что ключ от одной двери часто оказывается замком для другой.

Песок над кругом вздрогнул, будто его ударили снизу. Свет внутри него стал гуще, почти жидким, и собрался в плотное, переливающееся облако, зависшее в метре над землёй. Оно пульсировало изнутри, отбрасывая на барханы гигантские, пляшущие тени. Анна инстинктивно втянула голову в плечи, как перед ударом. Свет был не просто свечением – он казался взглядом, слишком прямым, слишком близким.

Облако сжалось, став плоским экраном. И на нём вспыхнул цвет. Яростный, обжигающий после долгой серебристой монохромности. Жёлтый. Беспощадный, солнечный жёлтый песка. Настоящее голубое небо с одним ослепительным солнцем. Звук пришёл не через уши – он возник прямо в костях. Низкий, непрерывный гул. Ветер. Но не здешний, тощий и колючий. Мощный, густой ветер, несущий запах раскалённого камня и сухой полыни.

Картинка стабилизировалась. Пустыня, но иная. На горизонте – плоская, дрожащая от жары линия. Ближе – глинобитные постройки, приземистые, сливающиеся с землёй. Городишко. В центре – мастерская. Сквозь открытый вход виден гончарный круг, а за ним – мужчина.

Его руки, покрытые тонким серым налётом, лепили сосуд. Пальцы двигались с уверенной, почти грубой точностью, вытягивая из бесформенного кома изящные линии кувшина. Он не смотрел на работу. Его взгляд был устремлён в окно, в дрожащую даль. Лицо – лицо Расула, но моложе, без шрама и глубоких борозд. В глазах – та же пристальная, изучающая тишина. Звуки мастерской наложились на гул ветра: скрип вращающегося круга, шлёпок влажной глины, глухой стук дерева.

Анна почувствовала, как по её коже пробежала волна сухого жара. Не от костра – его не было. Жар шёл от видения, физический, ощутимый, как от открытой печи. Она увидела, как Сергей невольно расстёг верхнюю пуговицу куртки, его лицо покрылось мгновенной испариной.

Видение сменилось резко. Теперь мужчина – отец – шёл по бархану. Рядом с ним семенил мальчик с огромными тёмными глазами. Каждый нёс по два простых, неглазурованных сосуда. Они останавливались в определённых точках: у подножия дюны, у одинокого камня, на самом гребне. Ставили сосуды горлом навстречу ветру.

И ветер находил их.

Песок на поверхности сосудов в видении зашевелился. Не сдулся – заплясал, завихрился мелкими спиральками. И из каждого сосуда полился звук. Разный. Один загудел басовито, будто просыпающийся зверь. Другой засвистел тонко, пронзительно. Третий издавал прерывистое, щёлкающее бренчание. Отец ходил между ними, прислушивался. Его лицо было сосредоточено. Он не просто слушал – он читал. Читал песню пустыни, записанную в глине.

Мальчик бегал вокруг, прикладывал ухо к сосудам, смеялся беззвучно, его смех тонул в гуле ветра и многоголосой песне.

И тут ветер из видения донёсся до них. Настоящий, физический поток воздуха, тёплый и сухой, ударил в лица. Анна втянула носом воздух – и почувствовала на губах мелкую, колючую пыль. Она облизала губы – вкус был солёным и горьким, совсем не похожим на местный песок. Это был вкус той, другой пустыни. Сергей зажмурился, повернул голову, будто от удара. Его рука сжала комок песка под собой.

Отец в видении замер. Он оторвал взгляд от сосудов, уставился вдаль, туда, где пустыня плавилась в мареве. Его губы шевельнулись. Звук его голоса пробился сквозь шум, обрезанный, далёкий, но слова упали чёткими, тяжёлыми каплями прямо в сознание:

«У пустыни есть второе дыхание».

Фраза повисла в воздухе, отозвавшись эхом в вибрирующем изумруде на груди Анны. Камень дёрнулся, будто его толкнули изнутри.

Затем отец повернулся. И пошёл. Не назад, к городу. Вперёд. К мареву. Шаг его был твёрдым, без колебаний. Он не оглянулся. Его фигура становилась меньше, расплывалась в дрожащем от жары воздухе, растворялась.

А марево перед ним сгущалось. Белело. Превращалось в белую, слепящую стену, которая надвигалась, поглощая барханы. Буря. Не песчаная, а какая-то иная, яркая, беззвучная и всепоглощающая. Отец шагнул в неё – и исчез.

Белое пятно заполнило видение, хлынуло в реальность ослепительной вспышкой. Анна вскрикнула, закрыла лицо руками. Даже сквозь веки свет резал глаза. Песок под ней дрогнул, будто от далёкого удара. Рядом Сергей ругнулся сквозь зубы, его плечо толкнуло её.

Свет погас так же резко. Он схлопнулся обратно в облако, которое теперь клубилось, переливаясь синевато-зелёным светом. Тот самый свет, что исходил от изумруда. Видение не закончилось. Оно переключилось.

Теперь в центре был взрослый Расул. Он стоял в той же мастерской, но постаревший, со шрамом. Рядом женщина, заплетающая длинные тёмные волосы. Она что-то говорила, улыбалась. На полу возились двое детей, лепили из обрезков глины нечто бесформенное. Звуки были другие: смутный гул голосов, смех, мягкие шлепки. Тёплые, плотные, домашние звуки. Они обрушились на Анну после воя ветра и гудения сосудов с такой силой, что у неё сжалось горло. Это была не картинка. Это была жизнь. Жизнь, которую можно было понюхать, ощутить её тепло кожей.

Расул в видении улыбался жене, но взгляд его снова и снова скользил к окну. К ночной пустыне. Потом он сидел один в темноте, приложив к уху сосуд. Его лицо в полосе лунного света было искажено мучительным, жадным вниманием. Он что-то слышал там, внутри глины. Что-то, что заставляло его подняться, взять сосуды и выйти.

Картинка заспешила. Быстрая, почти паническая нарезка: Расул идёт по ночной пустыне, его фигуру почти скрывает мрак. Он приходит к кольцу тёмных, грубо отесанных камней. Ставит вокруг них свои сосуды. Отступает.

Тишина.

И тогда – они запели. Сначала один, тонко и жалобно. Потом второй, третий. Полифония, странная и захватывающая, поплыла над камнями. И камни ответили. Они засветились изнутри тусклым, фосфоресцирующим зелёным светом. Тот самый свет. Свет портала.

Песок внутри каменного круга заколебался, заструился, будто превратился в воду. Расул в видении сделал шаг назад, его глаза расширились от ужасного понимания. Он развернулся, чтобы бежать, его рот раскрылся в беззвучном крике.

Но песок вокруг его ног уже ожил.

Он поднялся не вихрем, а чёткими, быстрыми спиралями, словно невидимые руки лепили из него ловушку. Песок обвил его лодыжки, бёдра, талию, тянул вниз, к светящимся камням. Ветер из видения ударил с новой силой, принеся запах жареного металла и чего-то древнего, забытого. Он пронизывал одежду, заставлял мышцы сводить судорогой.

В последний момент, когда песок уже схлестнулся у него над головой, Расул в видении резко дёрнулся и швырнул один из сосудов, стоявший на краю, прочь из круга. Сосуд кувыркнулся в темноту, исчез.

А песок сомкнулся.

В тот же миг рука настоящего Расула, сидевшего у костра, сжалась в кулак над потухшим кругом. Сухожилия выступили белыми верёвками.

Облако над костром дрогнуло и рухнуло. Золотистые и сине-зелёные искры погасли, песок серым дождём осыпался обратно, превратившись в обычную, тёмную кучку.

Тишина, наступившая после видения, была физически давящей. Анна слышала, как громко стучит кровь у неё в висках, как с присвистом дышит Сергей. Её щёки были мокрыми. Она плакала, не осознавая этого. На губах всё ещё ощущалась горькая соль чужого песка.

Расул сидел на коленях, сгорбленный, уставившись в потухший круг. Его дыхание было неровным, прерывистым. Он поднял руку, провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость, песок и память. Потом посмотрел на них. Его глаза в тусклом свете двух лун были пустыми.

«Портал проглотил, – его голос был тихим и сорванным. – Выплюнул – сюда. Отец, наверное, там же. Где-то в этом… междумирье. Я искал его. Годы.» Он сделал паузу, глотая воздух. «Я не могу вернуться один. Нужен ключ. Ваш камень.»

Сергей молчал. Его лицо было жёстким, как камень. Он смотрел не на Расула, а на тот самый круг, на потухший песок. Его пальцы медленно сжимались и разжимались, будто проверяя хватку.

Анна вытерла лицо рукавом. Движение было резким, почти злым. Она чувствовала не страх, а что-то другое. Глубокую, несправедливую усталость от чужой боли, которая теперь стала и её болью. Изумруд под тканью куртки был горячим, как раскалённый уголёк, и его вибрация совпадала с лихорадочным стуком её сердца. Она не спрашивала больше. Ответы она уже увидела. И почувствовала на своей коже. Ветер, жар, песок на губах и ледяное сжатие в груди, когда песчаная спираль сомкнулась. Это был не рассказ. Это было погружение. И теперь выбраться из него было уже невозможно.

Часть 2. Песчаный сын

Тишина после видения продержалась недолго. Песок в круге зашевелился снова, но теперь его движения были нервными, судорожными, будто под кожей земли бился горячий пульс. Свет погас, но в самой глубине кучки что-то слабо тлело сине-зелёным, как гнилушка в тёмном лесу.

Анна сидела, не двигаясь,чувствуя, как сухость в горле превращается в боль. Песчинки на губах скрипели при каждом вдохе. Она не вытирала лицо – одна ладонь лежала на изумруде, как на пульсе, другая вцепилась в песок, чтобы не улететь в собственную панику.

Расул не двигался. Его дыхание выравнивалось, становилось глухим и ровным, как у человека, собравшего волю в кулак. Он поднял голову, и его взгляд, пустой минуту назад, теперь был сконцентрирован и остёр. Он смотрел не на них, а сквозь них, в точку над потухшим кругом, будто видение продолжалось только для него.

И песок ответил.

Он взметнулся вверх не облаком, а тонкой, плотной струйкой, будто из невидимого родника. Струйка зависла, изогнулась, начала плести в воздухе новую картину. Быстрее. Чётче. Без лишних деталей.

Сначала – быстрые, тёплые кадры. Яркие вспыски. Женщина с тёмными, заплетёнными в тугую косу волосами наклоняется над глиняной чашей, её пальцы стирают пыль с края. Солнечный зайчик прыгает по стене мастерской. Детский смех – не слышимый, но видимый по вздрагивающим плечам маленькой девочки, сидящей на полу. Мальчик постарше сосредоточенно лепит что-то, язык высунут от усилия. Расул в этих кадрах – другой. Моложе. Он улыбался настоящей, не доставшейся из прошлого улыбкой, которая доходила до глаз. Он одной рукой поправлял косу на плече жены, другой – ловил летящую к столу глиняную фигурку. Движения были ловкими, уверенными, принадлежащими человеку, который знает своё место в мире.

Анна почувствовала, как у неё снова свело горло. Не от жалости. От жгучей, дикой зависти к этому простому теплу. Она видела, как Сергей отвернулся, будто свет этих кадров бил ему прямо в глаза. Он потёр переносицу большим и указательным пальцем, жест был грубым, почти яростным. Анна почувствовала, как у неё снова свело горло. Не от жалости. От

жгучей, дикой зависти к этому простому теплу. Она видела, как Сергей

отвернулся, будто свет этих кадров бил ему прямо в глаза. Он потёр

переносицу большим и указательным пальцем, жест был грубым, почти

яростным.

– Что это было? – выдохнула она, глядя на Расула. – Опять твоя память? Но ты ничего не делал…

Расул медленно повернул к ней лицо. Его глаза были затуманены, будто он всё ещё находился там, в тех тёплых кадрах.

– Нет, – сказал он глухо. – Это не я. Это твой камень. Он… резонирует. Здесь, у границы, силы иные. Он вытаскивает наружу то, что лежит глубоко. Мою тоску. Мои потери. Он делает их видимыми, как будто память стала веществом, которым можно дышать.

– Значит, он показывает нам твоё прошлое без твоего желания? – спросил Сергей, его голос был напряжённым.

Расул кивнул, и в его движении была усталая покорность.

– Да. Здешние места… они как открытые раны в реальности. И камень Анны – как палец, который нажимает на эти раны. Он не может не реагировать. А раз он связан со мной через общую боль портала… он вытягивает мою историю наружу. Самую сокровенную. Ту, которую я даже сам стараюсь не трогать.

Он помолчал, глядя на потухший круг, будто видение всё ещё танцевало там, в пыли.

– Так что да, – добавил он тихо. – Теперь вы видите всё. Без прикрас. Без моего контроля. Это и есть цена за то, что мы здесь. За то, что мы подошли так близко к его территории.

Тёплые кадры сменились резко, будто плёнку порвали.

Изумруд на груди Анны снова затрепетал – на этот раз резко, почти болезненно. Камень будто впитывал отчаяние Расула, его незажившую вину, и выплёскивал её наружу в виде этих навязчивых, неконтролируемых образов. Видение разворачивалось уже без всякого ритуала – просто потому, что боль Расула и энергия камня слились в один открытый поток, и прошлое хлынуло сквозь него, как кровь из раны.

Ночь. Тот же Расул, но улыбка исчезла, осталась только сосредоточенная напряжённость. Он сидел у окна мастерской, приложив к уху один из своих сосудов. Его глаза были широко открыты, в них отражался лунный свет и что-то ещё – настойчивый, зовущий отсвет из глубины глины. Он слушал так, будто за стеной кто-то умирал.

Потом он встал. Движения стали быстрыми, точными, лишёнными колебаний. Он взял несколько определённых сосудов, сняв их с особой полки. Вышел в ночь. Видение ускорилось, сжав долгий путь в несколько шагов: тёмные барханы, промелькнувшие как тени. И вот он – на месте.

Камни. Не те, правильные, а сломанные, неровные, будто их разбила и разбросала гигантская рука. Они лежали в разорванном, ущербном кольце. Расул замер перед ними. Его лицо в лунном свете было бледным. Он медленно обошёл круг, иногда приседая, касаясь пальцами сколов. Потом кивнул про себя, коротко, будто подтвердив диагноз.

И начал работать.

Он расставлял свои сосуды не с расчётом, а с отчаянной, инстинктивной скоростью. Движения были резкими, почти грубыми. Он не прислушивался к ветру, не проверял звук. Он затыкал дыры в ритуале, как плотину – мешками с песком.

Поставил последний сосуд. Отступил на шаг. Стоял, скрестив руки на груди, как пациент, ждущий действия яда.

Ничего не происходило.

Тишина была абсолютной. Плечи Расула понемногу начали опускаться. На лице мелькнуло горькое разочарование. Он сделал шаг, чтобы забрать сосуд.

И в этот момент запел первый.

Звук был не низким и мелодичным, а сухим, трескучим щелчком, как ломающаяся ветка. За ним – второй, пронзительный визг. Третий издал глухой стон, будто из-под земли. Это не была песня. Это был крик. Крик сломанного механизма, который всё же попытались запустить.

И камни ответили.

Они засветились не ровным светом, а вспыхнули ядовито-синими, рваными всполохами, как неисправная неоновая вывеска. Свет бился внутри них, пытаясь вырваться.

Песок внутри кольца дрогнул. Не заструился, а вздыбился, как шкура зверя. Отдельные зёрна подпрыгнули и зависли, образуя колышущееся марево.

Расул в видении отпрянул. Не от страха – от узнавания. Он понял, что сделал. И понял, что поздно. Он развернулся, чтобы бежать, и в этот момент его взгляд упал на дальний край поляны. Туда, где в дверном проёме освещённой окном мастерской стояли три силуэта. Женщина и двое детей. Они не двигались, просто смотрели.

Его рука дёрнулась в их сторону. Пальцы растопырились, вытянулись, будто он мог достать через километры пустыни, через границу между мирами. Губы шевельнулись, сложившись в одно беззвучное слово.

В этот самый миг рука настоящего Расула, лежавшая на колене у костра, сжалась в кулак. Костяшки побелели. Это был не просто спазм – это был отголоск, пробивший годы.

А в видении песок рванулся.

Это не была спираль. Это была лавина. Песок со дна круга взметнулся вертикальной стеной, мгновенно отрезав Расула от тех силуэтов. Густая, тяжёлая стена двинулась на него. Он не успел сделать шаг. Песок обрушился, как вода из прорванной дамбы, накрыл его с головой. На том месте, где он стоял, бушевал слепой вихрь, в центре которого пульсировало ядовитое синее сияние.

Вихрь просуществовал несколько секунд. Затем свет погас. Песок с глухим шорохом осыпался, образовав аккуратный холмик. Всё стихло.

Облако песка над костром рассыпалось окончательно. Последние зёрна упали с сухим шелестом. Круг был просто кругом. Только в воздухе висела лёгкая, едкая пыль, пахнущая озоном и сухим прахом.

Расул сидел, сгорбившись. Его сжатый кулак медленно разжимался. Он дышал тяжело, через рот. На его лице не было ни ужаса, ни печали. Была пустота, настолько полная, что она сама по себе становилась физическим ощущением – как давление в ушах на большой глубине.

Сергей первый нарушил тишину. Он крякнул, прочищая горло.

– Вот и сказочке конец, – пробормотал он, и ирония в его голосе была плоской, как доска. Он потянулся к своей дубине, начал стирать с неё налипший песок. Движения были методичными, почти невротическими.

Анна не могла оторвать взгляд от Расула. Её тело чувствовало странную слабость, как после высокой температуры. Она понимала, что только что стала свидетельницей не истории, а агонии. Агонии ритуала, надежды, человека. Изумруд на её груди был теперь холодным и неподвижным, будто выключенным прибором.

Расул поднял голову. Его глаза нашли её, потом Сергея.

– Портал проглотил, – повторил он, и голос его был просто очень усталым. – Выплюнул сюда. Отец, наверное, там же. Где-то в этом междумирье. Я не могу вернуться один.

Он помолчал.

– Нужен ключ. – Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, упал на шею Анны. – Ваш камень. Моих сосудов недостаточно. Они… сломаны. Как и те камни. А ваш камень… он целый. Он пел, когда вас сюда затянуло. Он может спеть снова.

Сергей перестал тереть дубину.

– И что, – его голос прозвучал глухо, – он споёт – и нас всех обратно выкинет?

– Нет, – Расул покачал головой. – Только откроет проход. Дальше нужно будет идти. Искать. В том междумирье. Моего отца. Ваш путь домой. Это не гарантия. Это шанс.

Расул посмотрел на тлеющие угольки в круге.

– Без ключа у меня шансов ноль. У вас… – он пожал плечами, – может, есть. Блуждать здесь, пока не кончатся силы. Пока вас не найдёт то, что живёт в этих песках. Или пока Смарана-Дхама не сделает из вас очередной свой экспонат.

Анна потрогала изумруд. Холодный гладкий камень под пальцами. Ключ. Якорь. Проклятие. Всё в одном. Она посмотрела на Сергея. Тот смотрел в сторону горизонта, где слабо мерцал синеватый силуэт. Его лицо было каменной маской, но уголок глаза дёргался мелкой, неконтролируемой дрожью. Он встретил её взгляд. Ничего не сказал. Просто медленно, почти незаметно, кивнул. Один раз.

Это не было согласием. Это было признанием отсутствия выбора.

Расул резко встал, его движения были отточенными, как у солдата.

– Смарана-Дхама, – сказал он. – Обитель. Там ответы.

Или смерть, – добавил он про себя. Но не нужно было говорить это вслух. Они и так поняли.

Песок под ногами закончился внезапно, как обрыв. Анна остановилась так резко, что Сергей, идущий следом, едва не наткнулся на неё. Его сапог скрежетал по новой поверхности – не по зернистой сыпучести, а по чёрному, полированному до скользкого блеска камню. Казалось, кто-то провёл гигантским ножом по земле, разделив мир на две половины: тёплую, подвижную, живую пустыню и эту холодную, мёртвую гладь.

Сергей присел, провёл ладонью по поверхности. Палец не оставил ни царапины, ни пыли.

– Обсидиан? – пробормотал он без особой надежды на ответ. – Или что-то похлеще.

Он постучал костяшками пальцев. Звук был глухим, плотным, как удар по крышке гроба.

Расул стоял неподвижно в метре от чёткой границы, не пересекая её. Его взгляд был прикован к центру чёрной полосы. Там, где камень был темнее всего, светился символ. Не резной, не нарисованный – будто выжженный изнутри самим материалом, ровным, пульсирующим синеватым свечением. Форма – три спирали, насильственно втиснутые в кольцо с острыми углами. Он дышал. Медленно. Как сердце спящего зверя.

Анна почувствовала ответ в груди – изумруд дрогнул короткой, тревожной вибрацией, будто настраиваясь на чужую частоту.

– За этой чертой, – голос Расула прозвучал ровно, без эмоций, как зачитывание инструкции, – его территория. Правила другие. Физика – другая. Память здесь – не воспоминание, а вещество.

Он наконец перевёл взгляд на них. Его лицо в лунном свете казалось высеченным из того же чёрного камня – резкие скулы, сухая кожа, глаза, собранные в точку холодного напряжения.

– Он меня не пустит одного… А вы – целые. Чужие. Ваш резонанс для Обители интересен.

Вы – мои билеты. Я – сломанный ключ. Звук моих сосудов – это шум, белый шум тоски. Он его отфильтрует и отбросит, как мусор.

Расул сделал короткий, резкий жест в их сторону.

Сергей медленно выпрямился. Его пальцы сами собой нащупали рукоять дубины, обхватили её привычным, деловым движением.

– А нам за это что? – спросил он. Голос был низким, без агрессии. Чистая арифметика.

– Шанс, – без паузы ответил Расул. – Шанс найти моего отца. Шанс узнать, как открывается дверь обратно… В той Обители. В её Зале Памяти. Ваша дверь. Данных нет. Гарантий нет. Только логика: он там. Инструменты для возврата – там. Вы хотите домой? Ищите там.

Он помолчал, давая словам осесть, как песку после вихря.

– Альтернатива – блуждать здесь. Пока не кончатся силы. Пока Смарана-Дхама не решит вас коллекционировать. Или пока то, что живёт в песках, не решит, что вы выглядите съедобно.

Анна сглотнула. Слюны почти не было, только наждачная боль в горле.

– А если мы… передумаем там? – спросила она, и её собственный голос показался ей слишком тонким. – Если решим искать свой путь сами?

Расул кивнул, как будто ждал именно этого вопроса.

– Если сбежите – я останусь здесь. Слепым. Без ключа, без проводников. На этой границе. До конца.

Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, упал на изумруд Анны.

– А вы – с его меткой на всю жизнь. Он вас уже пометил. Камень – не просто компас. Это клеймо. Вы будете светиться в его темноте, как сигнальный огонь. Для всего, что в ней живёт. Бежать будет некуда.

Он скрестил руки на груди. Фигура была абсолютно неподвижна.

– Решение? Сейчас. Переход мгновенный. Обратной тропы нет.

Тишина навалилась плотной, тяжёлой тканью. Даже ветер стих у этой чёрной черты. Сергей посмотрел на Анну. Не в глаза – сквозь них, оценивая не её решимость, а её ресурс. Выдержит ли. Не сломается ли в самый неподходящий момент. Он видел, как мелко дрожат её пальцы, как сведены мышцы шеи. Но он также видел, как её челюсть сжата, а взгляд, несмотря на животный страх, не блуждал, а упёрся в сияющий, невозможный символ на камне.

Анна смотрела на Сергея. На его широкие, напряжённые плечи, на привычную, почти профессиональную хватку на дубине. На тот самый мелкий, неконтролируемый тик у глаза, который выдавал колоссальное внутреннее давление. Он не был бесстрашным. Он был собранным. Как пружина, сжатая до предела перед прыжком в неизвестность.