Мрамор

– Конечно. – Дурак подыгрывал своею партией.

Дурак галантно резко поднёс безглавое горло бутылки к губам и сделал смачный глоток. Е́левна медленно, будто бы одобрительно разрушила и себя налитой стопкой. Неокончательно захмелев, Дурак налил ещё одну, оба выпили. Оставался один патрон. И последний патрон доставался Е́левне.

– Елена Степановна. А вы помните Ксюшу, которую вы прогнали на тай неделе? Я про неё говорил. – Козыри, кони и ферзь были на своих местах, складываясь в комбинацию выше, чем флэш-рояль.

– Ии? Ик. А чё с ней не так? Ну пришла, ну получила от меня. – Е́левна захмелела и начала говорить истинно.

– А она ведь потом очень горько и сильно плакала. – Дурак начал давить.

– Ну и нахуй пусть идёт, шаболда этакая. – Е́левна горячилась всё сильнее.

– А вы тогда пили? – Дурак входил в безнаказанность своего давления, ибо бетон, на который давили, стал мягким.

– Я немного только! Устала я бля! Понял?! – Е́левна старалась быть сильнее, как хотела быть всегда.

– Белый. – Дурак бросил на стол главный, атласно-белый козырь.

– Что белый? – Е́левна встревожилась.

– О, это я не вам. – Дурак улыбнулся и глаза его сверкнули вылетающей последней пулей.

В дверях стоял, стараясь не опускать взгляд, Белый. Он имел образ побитого солдата, которому жизнь на откуп надо попасть в стан врага, и оттого он готов на всё.

– Белый, ты всё видел? – Дурак поднял первую карту комбинации.

– Да, конечно. – Белый поднял вторую карту.

– Это кто, наху..ик… такой? – Е́левна опешила сильнее, чем того могла ожидать.

– Это мой друг Белый. – Дурак поднимал третью карту.

– И что он слышал? Да ни-ху-я он не слышал. Понял ты. Ничё не докажете, что пила. – Е́левна старалась собрать из своих карт хоть какую-то жалкую пешку.

– А разве вы пили? – Белый напыщенно и лживо удивился.

– Я не видел. – Дурак, поддерживая этот фарс, тоже удивился.

– Вот и я не видел. А хотя знаете, помните Ксюшу? – Белый стремился и вот-вот достиг катарсиса всей партии.

– Да заманал ты с Ксюшей этой? Чё ты гонишь пургу какую-то!? – Е́левна паниковала, и при этом всесильно.

– Ксюша, дочь Алексея Михайловича, директора и главного управляющего нашей обоюднолюбимой столовой «Встреча», а также одного из главных коммерческих спонсоров этой общаги. Если бы не было его и его «Встречи», то вы бы здесь не работали. И он ой как не любит, когда хоть кто-то плохо и несправедливо обращается с его дочерью. – Дурак вскрывал четвёртую карту.

– Ты чё хочешь? Ты совсем рамсы попутал? На меня залупаешься, да ещё и свои понты мне выставляешь в предъяву? – Е́левна попалась. Волк не вышел за флажки, он был загнан.

– Нет, что вы. Я хочу, чтобы все жили в мире. Но здесь я вижу конфликт. – Дурак захлопывал клетку.

– И? Дальше чё? – Билось животное, кричала Е́левна.

– Ну, вы знаете, что Алексей Михайлович не любит, когда на работе пьют, а мы вдвоём явственно слышали, что тогда вы были нетрезвы. И ещё, как я уже сказал, он не любит, как вы выражаетесь, когда на дочь его залупаться начинают по беспределу. Ферштейн? – Е́левна молчала. – Я спрашиваю! Ферштейн?! – Дурак захлопнул клетку раскрыв пятую карту.

– Ферштейн. – Е́левна сдалась, ибо воевать против ветряной мельницы было легче, чем достать хотя бы один козырь.

– Мы умолчим об этом и нынешнем инциденте и будем гарантировать молчание. Взамен, мы проходим дальше и вы более не останавливаете нас. Уговор? – Дурак завершал партию, забрав банк.

– Сука ты, Дурак. Уёбок, какого свет не видывал. – Е́левна, хрипя, смотрела в пустоту, сквозь Дурака.

– Уговор? – Дурак требовал подтверждения, но больше он требовал повиновения поражению. Дурак требовал капитуляции.

– Уговор. – Договор о безоговорочной капитуляции был подписан.

– Тогда мы пошли. Хорошей вам ночи, Елена Степановна. – Дурак улыбнулся и сверкнул пустыми глазами.

– И ты иди на хуй, Дурак. И дружок твой. – Е́левна оставалась в клетке и была усмирена.

– Всего хорошего. – Дурак затмевал своею мантией черной и невидимой уже прошедшее, уходя, обернувшись спиной.

Белый посмотрел на опалившийся безнаказанным свинством и подлостью потолок, светящийся мигающей серой лампой, после чего поймал взгляд захмелённой и расхристанной Е́левны. Он увидел, как медленно умирает старая лань, понимающая, что она уже не альфа-самка, и только и держится в этой позе за счёт своего прежнего величия. И было странно её не пожалеть, но было нормально её не жалеть, не имея на это никакой причины. Человек человеку сочувствует, а помочь не может, потому что сочувствовать не за чем. Белый, в анемии души и треморе чувств, скрывая взгляд, прошёл мимо поста Е́левны и направился вслед за Дураком.

VI

В темновато-вызревших коридорах пылился свет бестактно мигающих ламп. За сценой основных помещений столовой таились квадратные метры технического пространства. В том числе, далеко, в уголке, таилась коморка главного в этой богадельни под названием «Встреча», начальника и директора столовой Алексея Николаевича, что был для всех просто Алексей.

Алексей сидел за столом из мореного дуба, под лампой беспрестанно лежали сметы общих расходов, формуляры издержек, бумаги жизни столовой, существование которой и зависело всецело от Алексея.

Деревянный стук проскрипел в общей обстановке постсоветского кабинета. Алексей, явно оторванный от дел насущных, отложил ручку и вынужден был ответить на стук:

– Кто там? – Алексей Николаевич.

– Алексей Николаевич, можно? – Крикнул, распарывая тишину, Дурак.

– Дурак, ты?

– Да, эт я..

– Заходи.

Дурак отворил тяжёлую, взъерошенную дверь. За столом сидел короткостриженый, с дымящейся в стадии окурка сигаретой Алексей Николаевич, в прошлом Лёха Штырь, ныне примерный вдовец, отчим и управляющий кафе. Свет был тускл, сигарета дымила, время текло до жути, до ужаса медленно. Волнение в груди Белого нарастало с каждой минутой.

– А это что за товарищ с тобой? – Алексей бросил взгляд на Белого.

– Это мой друг. – Дурак будто торопился оправдаться за непрошенного гостя.

Алексей медленно, мерным взглядом бывалого осматривает сморчка перед собой, мнущегося от каждого шороха. Взгляд Алексея упал на единственное, что выделялось своей силой в Белом – его берцы. Белый видел это, понимал свою беспомощною позицию пред Алексеем. И берцы были началом только новой сцены в испоганенном разуме Белого.

– Тебе сколько лет, пацан? – Алексей Николаевич спрашивал полностью серьёзно.

– Двадцать один. – Белый понимал, к чему тот ведёт.

– Откуда крокодилы? Батины? – Алексей спрашивал конкретно, знаючи.

Где-то сзади медленно, мерно в солдатской шинели, а может и в бушлате, возвращалось тридцать первое декабря 1994-го года. Наступал новый, светлый 1995-й год. Где-то по коридору шёл солдат с шарманкой и играл на ней «Полонез» Огинского, будто свистя, будто хотя, будто проклиная – Доскональную Материальность Бомб. А может, и ДеМоБилизация.

– Брата. – Роковое слово сказал Белый.

– Вернулся? – Алексей спрашивал не для проформы, ведь сам был тогда.

– Вернулся, в октябре 96-го. – Белый отвечал сухо, но только на вид.

– Жив? – Алексей спросил больше по-отцовски, чем голосом начальника.

Белого начало трясти. Сколько не пытался выть на луну о прощении он, сколько не молил о забвении он, нисколько не отпускало. Только тихо текло, а ныне разгорелось в Слово: