Чернила и кровь

Сравнил несколько строк из тетради Гаркави с одной карточкой.

— Не его почерк.

Новицкий подошёл.

— Уверены?

— Нет.

— Тогда зачем сказали?

— Чтобы посмотреть, согласитесь ли вы.

Новицкий усмехнулся.

— Не согласился.

— Хорошо.

Они прошли дальше.

В углу стоял большой дубовый сундук.

Замок был сломан.

Набоков остановился.

— Это что?

— Собрание из Крыма.

— Открывали?

— Сегодня ночью.

— Почему?

— Потому что Гаркави работал с ним.

Набоков поднял крышку.

Внутри лежали рукописи.

Некоторые были завёрнуты в ткань.

Некоторые — в кожу.

Одна была перевязана старой лентой.

Набоков осторожно поднял её.

На обложке стояло:

«Кырк-Ер».

Он посмотрел на Новицкого.

— Это Чуфут-Кале?

— Да.

— Фиркович жил там?

— Да.

— Давно?

— Очень.

— И всё это время собирал рукописи?

— Не только собирал.

Набоков поднял глаза.

— Что ещё?

Новицкий ответил не сразу.

— Говорят, он переписывал историю.

Набоков улыбнулся.

— Историю переписывают все.

— Не все оставляют после себя архив.

Набоков снова посмотрел на рукопись.

На внутренней стороне обложки была надпись.

Чернила выцвели.

Но одна строка сохранилась:

«Истинное древнее происхождение...»

Дальше текст был стёрт.

Набоков почувствовал странное раздражение.

Кто-то уже работал с этой коллекцией.

До него.

И не обязательно Фиркович.

Он положил рукопись обратно.

— Мне нужен полный список.

— Получите.

— И все документы, связанные с приобретением.

— Это может занять неделю.

— У вас два дня.

— Вы всегда так разговариваете?

— Только когда мне мешают.

Новицкий улыбнулся.

— Тогда мы поладим.

Гаркави пришёл в себя около шести утра.

Набоков находился в соседней комнате.

Врач сообщил:

— Удар лёгкий. Сотрясение. Опасности нет.

— Он может говорить?

— Недолго.

Набоков вошёл.

Гаркави лежал на узкой койке.

Лицо бледное.

На виске — повязка.

Он открыл глаза.

— Вы Набоков?

— Да.

— Судебный?

— Да.

Гаркави попытался улыбнуться.

— Значит, дело плохо.

— Почему?

— Потому что вы пришли.

Набоков сел.

— Что произошло?

Гаркави закрыл глаза.

— Я нашёл подделку.

— Фирковича?

— Да.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Что именно подделано?

Гаркави посмотрел на него.

— Дата.

— Каким способом?

— Буквой.

— Какой?

Гаркави назвал её.

Набоков записал.

— Вы говорили об этом кому-нибудь?

— Нет.

— Никому?

— Почти никому.

— Кому?

— Хвольсону.

Набоков поднял голову.

— Академику?

— Да.

— И?

— Он не поверил.

— Почему?

Гаркави усмехнулся.

— Потому что человек иногда защищает не истину, а собственную репутацию.

Набоков промолчал.

— Кто ещё знал?

Гаркави закрыл глаза.

— Я не знаю.

— Вспомните.

— Нет.

— Господин Гаркави.

— Я говорю правду.

Он открыл глаза.

— Но есть кое-что.

— Что?

Гаркави попытался приподняться.

Набоков помог ему.

— Пергамент.

— Что с ним?

— Это не единственная подделка.

— Сколько?

Гаркави посмотрел на него.

— Вот это и есть проблема.

— Какая?

Ученый прошептал:

— Не все подделки принадлежат Фирковичу.

Набоков почувствовал, как внутри что-то меняется.

— Что вы хотите сказать?

Гаркави снова закрыл глаза.

— Я нашёл второй слой.

— Какой?

— Другой почерк.

— Чей?

— Не знаю.

— Но вы можете определить?

— Если получу рукопись.

Набоков замолчал.

— Её нет, — сказал он.

Гаркави резко открыл глаза.

— Нет?

— Исчезла.

Несколько секунд ученый смотрел на него.

Потом прошептал:

— Тогда они успели.

— Кто?

Гаркави не ответил.

— Кто успел?

Ученый отвернулся к стене.

— Спросите их.

— Кого?

Но Гаркави уже молчал.

Врач вошёл.

— Всё. Ему нужен покой.

Набоков поднялся.

У двери остановился.

— Последний вопрос.

Гаркави открыл глаза.

— Вы сказали ночью одно слово.

— Какое?

— «Пергамент».

— Я?

— Да.

Гаркави задумался.

— Нет.

— Что «нет»?

— Я сказал другое.

— Что?

Ученый смотрел на него долго.

И наконец произнёс:

— «Первый».

Набоков нахмурился.

— Первый что?

Гаркави закрыл глаза.

— Вот это я и хотел выяснить.

Выйдя из лазарета, Набоков увидел Новицкого.

Полковник стоял у окна.

— Он что-нибудь сказал?

— Да.

— Что?

— Что подделка не одна.

Новицкий кивнул.

— Я предполагал.

Набоков остановился.

— Вы?

— Нет. Я предполагал, что он скажет именно это.

— Почему?

Новицкий посмотрел на него.

— Потому что человек, который подделывает документы, редко останавливается на одном.

— Это не доказательство.

— А я не учёный.

Набоков подошёл к окну.

На улице уже светало.

Петербург просыпался.

Кучеры выезжали на улицы.

Открывались лавки.

По Невскому шли первые прохожие.

Обычный день.

Обычный город.

Только теперь где-то внутри него находился человек, который знал, что случилось с одним старым пергаментом.

И этот человек, скорее всего, был жив.

— Новицкий.

— Да?

— Кто такой Фиркович?

Полковник помолчал.

— Вы серьёзно?

— Да.

— Человек, который собирал древности.

— Это я уже знаю.

— Караим.

— Знаю.

— Старик.

— Тоже знаю.

Новицкий посмотрел ему в глаза.

— Тогда чего вы хотите?

Набоков ответил:

— Я хочу знать, почему кто-то готов ударить учёного по голове ради рукописи человека, который умер несколько лет назад.

Новицкий медленно улыбнулся.

— Вот теперь начинается настоящее дело.

Набоков ничего не ответил.

Он снова посмотрел на серое утро.

И вдруг понял, что слово, написанное в тетради Гаркави, беспокоит его гораздо сильнее, чем исчезнувший пергамент.

Но.

Одно короткое слово.

Оно означало, что учёный собирался сказать что-то ещё.

Что-то, чего он не успел сказать.

Набоков достал записную книжку.

На отдельной странице написал:

ДЕЛО ФИРКОВИЧА

Ниже:

1. Подделка доказана.

2. Пергамент исчез.

3. Гаркави говорит о втором слое.

4. Неизвестный знал о расследовании.

Он задумался.

И добавил пятый пункт:

5. Найти человека, который первым узнал о подделке.

Поставил точку.

Затем закрыл книжку.

Он ещё не знал, что первый пункт окажется правдой.

Второй — тоже.

Третий — спасёт ему жизнь.

А пятый приведёт его к женщине, которую он ещё не встречал.

И он совершенно не знал, что самая большая ошибка следствия уже совершена.

Они искали того, кто хотел уничтожить подделку.

На самом деле кто-то хотел уничтожить доказательство того, что подделка была не единственной.

А между этими двумя вещами лежала вся разница между преступлением и заговором.

Набоков вышел из библиотеки.

Снег прекратился.

Над Петербургом поднималось бледное зимнее солнце.

На противоположной стороне улицы стоял высокий человек в тёмном пальто.

Он смотрел на библиотеку.

Потом на Набокова.

И только когда следователь сел в экипаж, незнакомец отвернулся и пошёл прочь.

В правой руке он держал маленькую кожаную папку.

В папке лежал старый лист пергамента.

На нём было написано всего несколько слов.

«Он не первый».

Под ними стояла дата.

1839.

А в самом низу — имя.

Авраам Фиркович.