треугольник иуды

Моисей, усталый и опустошённый, перевёл дух и возблагодарил Господа.

Как много взял на себя в этот раз Моисей! Мог ли он быть уверен, что способен на это, что совершит такое? Но разве Господь мог не дать ему вдоволь сил для столь назидательного деяния? Восстанавливая перед своими глазами страшную картину гибели людей, Моисей вдруг подумал с удивлением, что среди погибших не было сыновей Корея…

Всю последовавшую затем ночь одна мысль не давала покоя Моисею. Сам он, конечно, не мог вызвать землетрясение, но ещё менее мог заставить это сделать Господа. Он просто молил дать ему сил для совершения необычной казни бунтовщиков, молил со святой верой в необходимость именно такой назидательной казни. И Господь дал ему сил, но ровно столько, сколько счёл нужным: не диктует же он свою волю Богу!

Но вот оказалось, что сил этих недостаточно для уничтожения сынов Корея, оказалось, что Бог зачем-то решил оставить их живыми. Почему? – теперь уже хотелось задать этот излюбленный вопрос Корея Моисею.

Действительно, почему?

Впрочем, этому удивляться не стоило, тотчас же понял Моисей. Ведь ни один из сыновей Корея не принимал участия в возмущении, потому и были, по всей видимости, пощажены Господом.

Но вот чего большее всего хотелось теперь Моисею, так это поговорить с Кореем. Моисей прекрасно знал, как общаться с душами умерших, но не хуже того понимал, что Корей, во всяком случае, именно сейчас откликаться на его желание не станет. Потому торжество победы сталкивалось в душе Моисея с сожалением о Корее, чувство своей правоты в споре с ним не удаляло горького привкуса частичной неправоты.

Однако уже утром общество вновь возроптало на Моисея и Аарона: это вы умертвили народ Господний! – с гневом кричали они, сгрудившись возле шатра Моисея.

Да эти люди не дадут спокойно поразмыслить. Но о чём говорить с ними, если на них действует только страх, да и то – недолго. Как улепётывали они вчера в разные стороны от разверзшейся земли, а сегодня, когда страх чуть ослабел – всё сначала…

* * *

И опять появилось облако, и вышел гнев от Господа:

– Отстранитесь ты, Моисей, и ты, Аарон и Я погублю их! Видите же теперь сами, что никуда не годен сей народ!

И началось поражение в неблагодарном народе, истреблено было около пятнадцати тысяч человек.

Жертв могло быть гораздо больше, если бы Аарон, по приказанию Моисея не взял кадильницу, не положил в неё курения и огня с жертвенника и не встал между мёртвыми и ещё живыми.

Аарон сделал так и спас людей от гнева Божьего, поражение прекратилось…

Моисей же сказал, обращаясь к чудом избежавшим незавидной участи людям:

– Быть благодарными вы не можете, но хоть уверуйте, в конце концов, в того, кто избран по воле Божьей! А если и этого вам мало, пусть каждый из двенадцати колен положит на ночь в Скинию двенадцать жезлов с надписью на каждом жезле имени родоначальника колена.

Так и сделали.

И на другой день по утру все увидели, что жезл колена Левина с именем Аарона единственный расцвёл, пустил почки и принёс миндаль.

– Достаточно вам этого? – устало спросил Моисей. – Способны вы, наконец, понять, что кадильница спасает только тогда, когда находится в надлежащих руках, что жезл цветёт, только когда принадлежит кому должно? Запомните же навсегда: жезл расцвёл только у Аарона!

Однако про себя вдруг неожиданно подумал с удивлением: а почему так произошло?

* * *

– Корей! – глубокой ночью позвал своего противника Моисей. – Мне необходимо чтобы ты пришёл!

– Ты разве что-то недоговорил? – тотчас откуда-то из темноты послышался чуть насмешливый голос.

– Я знал, что ты придёшь, – с удовлетворением произнёс Моисей.

– Ты, не умеющий прощать, не сомневался в моей мягкости к тебе? – немного удивился Корей. Из темноты проступил не чёткий, но вполне узнаваемый образ его такой, каким он был при земной жизни.

– Я хотел сказать, что переживаю твою смерть. Ты не веришь мне?

– Почему же, верю. Но хочу сказать тебе, что ты вновь меня убил. В тебе всегда сочеталось, казалось бы, никак не сочетаемое. Я всегда любил твой кроткий взгляд, а когда он делался властным и жёстким – тогда ненавидел. А ты ещё обвинял меня, что я ищу власти… Не сам ли ты её хочешь?

– Нет, от всего сердца говорю тебе, что нет! Я не властолюбивый, я лишь честно хочу исполнить порученное мне Господом. И да, я требовательный, иногда жёсткий в своей требовательности. Но по-другому нельзя… Вот ты, Корей, обвинил меня, что я один говорю с Богом…

– Мы все избранный народ, – вновь напомнил Корей Моисею.

– Выходит так, что руководить народом можешь и ты, Бога не слышащий? И как же ты будешь это делать? Не по-божески? Неправильно? Или станешь делать всё то, что и я делаю? Если то же, то какой смысл затевать было этот бунт? Получается, что ты или изначально не был твёрд в своём требовании, или хочешь именно власти. Причём тебе ближе, как я понимаю, царская власть, моя же власть – пророческая. Тот, кто не избран Богом, может быть всего лишь царём. И значит Бог, от имени которого я говорю с тобой, помеха тебе, Корей!

– Ты опять меня не понимаешь, Моисей. «Или не хочешь понять», с досадой произнёс Корей. – Я говорил и говорю не о своей власти, а о равном участии всех.

– Власть для всех? Равные права для всех? – Моисей горько усмехнулся. – Эти скоты, грешащие с моавитянскими идолопоклонницами, будут править, будут разговаривать с Богом? Ты хоть сам-то понимаешь, что из этого получится?

– Но ведь это ты делаешь их такими, Моисей! – повысил голос Корей. – Не в твоём ли обязательном посредничестве, не в отстранённости ли народа от Бога корень всех грехов и отступничества?

– Ты считаешь, что я никогда не любил их? Разве не болело сердце моё, когда народ изнывал в рабстве? Разве не я заступился за избиваемого нашего сородича египтянином и убил его? Или не мечтал о совершенном обществе, где все равны в Богопонимании? Но как посмотришь на вытворяемые ими мерзости, так отчаяние комом к горлу подступает. Пойми, мои силы тоже не беспредельны… Но отчаяние говорит: подчиняйтесь – и всё тут!

– Ты избран Богом, Моисей, не стану с этим спорить. Но извини, ты не светоч для народа. Страшно представить, если вожди будущих поколений станут брать пример с тебя…

– Каждый прожитый нами день останется в памяти человечества. Но мы создаём не образ для слепого подражания, а типы поступков. Вот ты, Корей, – ярый бунтарь, первый в истории человечества, настолько первый, что оторвался даже от тех, кого ты пытался возглавить. Твоя идея бескорыстной справедливости – чистейшая теория, её никогда, и никто не воспримет, но её станут использовать исключительно в корыстных целях.

– Я надеюсь, что пусть и не сразу, пусть постепенно, но смогут понять! – горячо отозвался Корей. – Будет же человечество развиваться, умнеть, если дать им возможность искупления вместо неотвратимого наказания!

– Ты думаешь, они поймут? – горькая усмешка чуть тронула бледные губы Моисея. – Но как же они поймут, если не понимаешь даже ты, Корей! Ты, опередивший своё время, пусть и не во всём! К миссии вождя ты готов был гораздо меньше, чем я. Бог никогда не ошибается в своём выборе.

Вот ты возревновал меня к Богу, а если бы я, представь себе хоть на миг, видящий не Его, а свет, огонь или облако, возжелал увидеть именно Его телесный облик? Вот потому-то и избран именно я, потому что понимаю всю бессмыслицу этого. Телесный облик совершенно не соответствует Богу. С руками, ногами – это чушь несусветная, и в этой чуши кроется опасный соблазн для культивирования новых идолов.

– Я понимаю отлично, что идол – это грех, – согласился Корей.

– Нет, идол это – символ греха, – поправил его Моисей. – А всех грехов и не перечесть. Их надо просто искоренять без всякой жалости и удалять из жизни.

– Невзирая на лица, – уголками тонких губ улыбнулся Корей. – Вот ты истребил меня со всеми моими домочадцами, благо хоть сынов моих не тронул… Но скажи, гибель моих слуг – это что за справедливость такая? Неужели они были столь опасны для твоей власти, Моисей, чем же они так угрожали ей? Похоже, этих людей вообще в расчёт не брали, да и за людей-то не считали, убили так, заодно, как скот какой-нибудь, который не приносит больше пользы.

– Я тоже не без греха, – покаялся Моисей. – Хоть ты отлично знаешь, Корей, что истребил их не я, а Господь. И знаешь, за что. Но ты опять пустил в ход излюбленное прикрытие своего властолюбия – печёшься якобы о других. Ты и справедливость понимаешь примитивно. Ты ищешь её в избранности, во власти, но при этом заявляешь, что все избраны, у всех равные права. Да предоставь им право избрать себе вождя и подумай, кого они изберут! Не того ли, кто вернёт их обратно в сытое египетское рабство?