Прощание

А когда Толик всё-таки решился на этот шаг, не стал ёрничать: мол, а что это вдруг приспичило-то? Спокойно принял заявление и объявил примерную дату его рассмотрения на общем собрании комсомольцев института.

В тот день с самого утра Толик испытывал мерзкое ощущение, словно совершил какой-то бесчестный поступок и окружающие его люди узнали об этом и теперь с укором поглядывают на него.

Ничего этого не было, но ощущение того, что как будто всё-таки было, долго ещё не проходило. Вплоть до того момента, пока в их комнату не заглянул Лёня Галкин и не поманил Толика за собой.

Взглянув на напряжённое лицо Варенкова, комсомольский вожак решил, что тот волнуется перед столь знаменательным днём в его жизни.

– Всё будет о’кей! – принялся успокаивать его Лёня. – Ну что ты? Там все свои, не робей!

– Вопросы-то какие-нибудь задавать будут?

– Ну какие там вопросы? Ну, спрошу я тебя, сколько орденов у комсомола – вот и все вопросы.

– А сколько их?

Галкин рассмеялся.

– Нет, ты серьёзно или прикалываешься? Шесть, запомни! А пока, чтобы у тебя поджилки не тряслись, пошли по пятьдесят грамм примем, – в институте выдавали спит на протирку некоторых узлов и деталей ЭВМ. Но рискнул бы кто на самом деле протирать детали спиртом!

– Да как-то не хотелось бы с запахом на собрании появляться… – засомневался Толик. Разбавлять выпивкой своё угрюмое настроение ему не хотелось.

– Как сказал наш великий поэт Некрасов – с поэтом можешь ты не пить, но с гражданином пить обязан! Пошли!

Приняли по пятьдесят, потом ещё по пятьдесят, потом ещё и ещё…

На собрание оба явились в крепком подпитии, что с радостью было отмечено присутствующими: будет не скучно.

Галкин тотчас сел за стол президиума, покрытый зелёным сукном и с неизменным графином воды посередине. Толик, сообразив, что если он сядет вместе со всеми, то уже не встанет. И остался стоять возле стола, рядом с Галкиным.

Если бы кто-то вёл стенограмму собрания – обычно её писали позже, чтобы не терять время, – то её непременно бы украсила такая запись: оживление в зале.

Вопрос о приёме в комсомол был последним в повестке дня, но так как рекомендуемый в эту организацию упорно стоял возле стола, для равновесия ухватившись за его край, то Лёня Галкин объявил, что поступило заявление о приёме в ряды ВЛКСМ от работника нашего НИИ слесаря-механика Варенкова.

Товарищи секретаря по президиуму попытались сказать, что не с этого вопроса нужно начинать заседание, но Лёня, кажется, их и не услышал.

– Порошу задавать вопросы, – сказал он и тотчас же спросил: – Сколько орденов у комсомола?

Толик, собравшись с силами для нужного ответа, вдруг понял, что ответ-то он и забыл. Сколько же их было? Он растеряно молчал, пытаясь припомнить нужную цифру, и – не мог, не вспоминалось и всё тут!

Послышались лёгкие смешки, какая-то девушка не выдержала, прыснула в кулачок. И тут Толик сосредоточился и сказал:

– Восемь! – тотчас услышал чей-то громкий шёпот: шесть, шесть!

– Скоро ещё шесть будет, – добавил внушительно.

Несуществующая стенограмма: бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию, радостный смех и взметнувшиеся вверх руки комсомольцев, единогласно принявших в свои ряды Толика Варенкова.

Примерно то же повторилось через некоторое время, когда кандидатуру Варенкова утверждали на бюро райкома комсомола.

Инспектор Молоканкин, хороший приятель Лёни Галкина, пригасил их с Варенковым в свой кабинет, налил по полстакана армянского и успокоил Толика:

– Не волнуйся, всё будет о’кей! Я спрошу у тебя… ну, допустим… сколько орденов у комсомола и – всё!

Поздно вечером, когда Толик вернулся домой, отец за ужином спросил его:

– Тебя поздравлять или как?

– Не нужно, бать, – нахмурившись, вздохнул Толик.

Тошно быль у него на душе. И всю эту ложь, фальшь, лицемерие, откровенное словоблудие, прикрытое красивыми словами, нужно было перенести, чтобы только иметь возможность поступить в институт!

И дабы хоть немного успокоиться он достал листочек с одним из последних стихотворений Высоцкого, раздобытых через десятые руки Аркашей «Добролюбовым».

А мы живём в мертвящей пустоте,

Попробуй надави – так брызнет гноем,

И страх мертвящий заглушаем воем –

И те, что первые, и люди, что в хвосте.

И обязательные жертвоприношенья,

Отцами нашими воспетые не раз,

Печать оставили на нашем поколенье –

Лишили разума и памяти и глаз.

Это было в прошлом году, в марте, а в августе Толик стал студеном исторического факультета МГУ.

Учитывая трёхлетнюю войну с приёмной комиссией Историко-архивного института, в четвертый бой с ней он вступить, не рискнул. Вдруг опять что-то не так, терять ещё один год? И разве МГУ хуже?

Между тем духота к вечеру немного спала, пора было выдвигаться к дому.

По пути заглянул в киоск «Союзпечать», не завалялся ли номер «Советского спорта». Не завалялся. Зато газеты «Правда» было в избытке. Взял «Вечернюю Москву», там иной раз можно было хоть что-то интересное почитать.

Вернулся домой очень вовремя, как только он открыл двери, раздался междугородний звонок.

Родители отдыхали в Нижегородской области, на родине у матери. Слышимость была отвратительная, но из короткого разговора выяснилось, что у них всё хорошо, и у Толика тоже всё было хорошо.

Затем он принял холодный душ, чтобы окончательно прогнать хмель, поставил чайник на плиту, включил телевизор в ожидании баскетбола, сел в кресло, раскрыл газету.

Сначала он глазам своим не поверил, хмель не выветрился, что ли? Растеряно перечитал раз, другой… И…«как холодом подуло»…

Он набрал номер «Добролюбова», но вспомнил после нескольких долгих гудков, что Аркашу пьяного и пушкой разбудить невозможно, и поспешно перезвонил Андрюхе Тертышникову.

Тот не сразу поднял трубку и когда Толик услышал его хриплый похмельный голос, сказал вдруг задрожавшим голосом:

– Высоцкий умер…

4

Интересно, отец уже знает?

Второй секретарь райкома партии Виктор Николаевич Кутергин несмотря на выходной день и ранний час находился в своём кабинете. Могли позвонить со Старой площади, да и наверняка позвонят. И подчинённых надо будет озадачить, хотя чем, пока он понятия не имел. Ну, дождёмся указаний, и тогда уж будем действовать, решил Виктор Николаевич.

В кабинете было душно. Он снял пиджак, ослабил узел галстука, засучил рукава белой рубашки. Затем включил вентилятор стоявший справа от стола в углу на треноге. Взял из холодильника, стоявшего в комнате отдыха бутылку «Боржоми», уселся в кресло и опять подумал: так знает отец о смерти Высоцкого или ещё нет?

И только он так подумал, как зазвонил телефон. Виктор Николаевич вздрогнул, словно не ожидал теперь звонка, проворно встал и поднял трубку.

– Витька, это правда? – услышал он скорбный голос отца.

– Правда, – подтвердил с лёгкой досадой в голосе: он почему-то был уверен, что звонят со Старой площади.

На том конце провода немного помолчали, а затем Виктор Николаевич услышал короткие гудки.

Расстроился старик, положив трубку на рычаг, подумал Виктор Николаевич. Наверняка сейчас включит магнитофон и выпьет рюмочку на помин его души. А ведь ему нельзя, никак нельзя! Эх, отец, отец…

Отношения с отцом у Виктора Николаевича разладились лет восемь тому назад, когда он, перспективный инженер оставил свою профессию и пошёл по комсомольской, а затем и партийной линии. Сделался со временем освобождённым секретарём парткома завода; молодого, деятельного коммуниста заметили и пригласили на должность инструктора райкома партии. От таких предложений разве отказываются? Партийная-то карьера она позначимей любой другой.

Отец был категорически против. Ты ведь инженер от бога, убеждал он сына, учился пять лет, работал и на что ты всё это променяешь? На тошнотворную говорильню? Она по телевизору надоела!

Он сам был партийным. Но словно оправдываясь, говорил, что вступил в партию на фронте зелёным мальчишкой.

С тех пор отношения между отцом и сыном дали трещину, и теперь Виктор Николаевич был даже слегка удивлён звонку отца. Впрочем, повод для этого звонка у отца был веский. Песни Высоцкого, особенно те, что про войну, он очень любил, слушая их с удовольствием, нередко пускал слезу. И крепко был убежден, что автор их сам прошёл войну, хлебнул лиха по ноздри. Потому что не воевавший так написать не сможет, не сомневался он. И как-то раз даже заявил, что в их роте был сержант по фамилии Высоцкий, правда, имя его он запамятовал по прошествии стольких лет, может, и Владимиром его звали. Он-то и пишет эти песни, больше некому, непоколебимо уверовал он в свою догадку.

Не сразу удалось убедить его в этой ошибке Виктору Николаевичу – тогда они с отцом ещё были в добрых отношениях. Владимир Высоцкий молодой артист Театра на Таганке, москвич, окончил Школу-студию при МХАТе.

– И вообще, отец, вспомни его песню: «И плевал я здоровый трёхлетка на воздушную эту тревогу», – так, кажется?

– Ну так. И что?

– Мать говорила, что самый страшные бомбардировки были в Москве как раз в сорок первом году, А он, Высоцкий, «первый раз получил свободу, по указу от тридцать восьмого». Вот и выходит, что было ему к началу войны только три года. Как же он мог воевать?

Много ещё фактов привёл Виктор Николаевич, пока отец его не убедился, что автор полюбившихся ему песен не воевал, просто не мог воевать в силу возраста.

– Но как же он здорово чует нашего брата-фронтовика! – и он еще крепче зауважал Высоцкого.

Как сам Виктор Николаевич относился к Высоцкому? В общем-то, спокойно. Многие песни ему нравились иные – нет. Роли в кино – тоже не все. Но вот «Место встречи изменить нельзя» – тут он хорош, ничего не скажешь. А ещё – в «Плохом хорошем человеке».

Вслух он свои мысли, конечно, не высказывал никогда, в том числе и о Высоцком. На лету схватывал желание начальства, и говорил то, что от него хотели услышать. А что касается Высоцкого… Скажут гнобить его, будет гнобить, скажут, что он чудо артист – поддержит.

Таковы правила игры, не он их придумал, ни ему их и судить. А своё мнение он выскажет дома, при закрытых дверях на ушко жене.

Постучав, вошла секретарша Виктора Николаевича Татьяна, похожая на всех секретарш подобных учреждений