библиотекарь

Юрий Ерошкин

библиотекарь

Библиотекарь

1

В десять часов вечера библиотека закрывалась. За весь день лишь один человек, по виду командировочный, заглянул под её своды. Посидел часок в читальном зале, полистал журнальчик, коротая, по всей видимости, время до отхода поезда, и ушёл. И всё. А вот в прежние времена…

Павел Борисович Смагин тех прежних времён не застал, работал он в библиотеке без году неделя, но слышал о них из уст бессменной на протяжении последних тридцати лет заведующей библиотекой Эльвиры Аркадьевны Макаркиной, человеком интеллигентным, ранимым и отзывчивым.

Эльвира Аркадьевна, как и положено капитану терпящего бедствие корабля – а библиотеки в последнее десятилетие уходящего двадцатого века напоминали именно тонущий корабль, – всегда уходила со своего рабочего места последней, но нынче из-за болезни единственной внучки оставила свой пост многим ранее.

Ничего серьезного у внучки Эльвиры Аркадьевны не наблюдалось, обычная простуда, невысокая температура, но для мнительных бабушек и дедушек любой чих ребёнка нагоняет настоящий страх, порождает сомнение в компетенции участковых врачей: так ли уж всё благополучно с ребёнком, как они пытаются представить?

Ровно в десять библиотеку покинула и пунктуальная Вера Матвеевна Стукалова, высохшая как тарань старая дева. Ещё один член этого небольшого коллектива девятнадцатилетняя Танечка Разумнова, весёлая, круглолицая девушка, студентка-вечерница Института культуры, усвистела с работы в шесть часов, спешила на занятия. Хотя на занятия ли? Смагин случайно заметил через окно читального зала, что Танечку поджидал неподалёку от библиотеки рослый молодой человек, при встрече они жарко обнялись, поцеловались и тотчас побежали куда-то в противоположенную сторону от метро, а значит и от занятий в институте. Впрочем, в их возрасте да ещё в расцветающем мае им были интереснее, разумеется, совсем иные занятия.

Наконец Смагин остался в библиотеке один. Закрыл двери, потушил верхний свет и вернулся в полумрак читального зала, скупо освещённый настольной лампой, спрятанной под голубым абажуром. Лампа стояла между книжными стеллажами и с улицы была не видна.

2

Всё началось с того, что Смагину приснился сон. Ну, приснился и приснился, сны всем сняться. Или почти всем. Иные помнятся какое-то время, даже подталкивают к размышлению. Другие исчезают из памяти со скоростью метеора, лишь только глаза продерёшь.

В тот раз Смагину, как и пушкинской Татьяне Лариной, снилось «будто бы она; Идёт по снеговой поляне; Печальной мглой окружена». Смагин будто бы тоже шагал по заснеженной поляне рядом с девушкой, Надей Овсянниковой, той самой, в которую был безнадёжно влюблен ещё в школе. Смагин никак не решался заговорить с нею, порой даже стеснялся взглянуть на Надю. И вот теперь ему приснилось, что они наконец-то вместе.

Они шли рядом, по снеговой поляне, о чём-то мирно разговаривали. Они не смотрели друг на друга, но Смагин твёрдо знал, что рядом точно она, Надя Овсянникова!

Потом вдруг ему стало казаться, что это вовсе не Надя… Он боялся взглянуть на неё, и внутри у него всё почему-то леденело…

«И вдруг сугроб зашевелился; И кто ж из-под него явился?».

Нет, никто ужасный пред Смагиным не предстал, и он решился спросить:

– Скажи, ведь ты Надя Овсянникова, да?

Ответа он не получил и почему-то обеспокоился.

Сон, приснившейся Татьяне Лариной, ввёл её «в смущение; Не зная, как его понять; Мечтанья страшного значенья». Татьяна хочет узнать, что означает приснившаяся ей снеговая поляна, мрак, коим она была окружена, и сугроб, из которого вылезал большой взъерошенный медведь, протянувший ей лапу с острыми когтями. «Дней несколько она потом; Всё беспокоилась о том».

Приснившийся Смагину сон, отчасти тоже поверг его, в смущенье. Он не мог забыть его, отмахнуться и злился на себя за это. И тут совсем вроде бы некстати безукоризненная память его напомнила о когда-то давным-давно обнаруженной в старинном соннике так называемую таблицу «лунных дней». Смагин отчего-то запомнил эту таблицу, словно заучивал её в своё время, как таблицу умножения в школе, наизусть для неизвестно каких надобностей. Иной раз более серьёзные вещи уплывали из памяти, а тут какая-то «лунная таблица» А вот, поди ж ты, запомнил! И вспомянулось, что, как было написано в таблице, в первый день луны сны бывают счастливые, во второй – сон не исполняется, в шестой нужно хранить в тайне всё виденное. Ну и – так далее. Но Смагину сон приснился, как он чётко просчитал, на одиннадцатый день луны. Из чего следовало, что всё исполнится на четвёртый день…

Но что исполнится-то? Мечты об исполнения каких-то жгучих желаний Смагин за собой не числил. Так, ерунда всякая. Ну, чтобы зарплату, наконец, выдали, пусть бы и не всю. Хотя ерунда ли это?

Зарплату не платили уже третий месяц, но кого нынче этим удивишь-то? Градообразующие заводы, крупные оборонные НИИ чуть ли не в руинах лежали, а тут каким-то библиотечным работника вынь да положи зарплату, да ещё премию приплюсуй! Так что ли?

Голь на выдумки, как известно хитра. И ещё: спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Вооружившись этими лозунгами, Эльвира Аркадьевна, Вера Матвеевна. Смагин и Танечка принялись действовать: под лежачий-то камень вода не течёт. В читальном зале библиотеки была недурная фонотека, имелось и множество грампластинок, на которых были записаны голоса великих советских артистов, которые читали произведения классиков мировой литературы. Нельзя сказать, что их теперь слушали взахлёб, однако студенты или школьники, которым читать было лень, заходили, слушали за умеренную плату, идущую в хлипкий бюджет библиотеки из карманов юнцов, точнее их родителей.

Власть предержащими было теперь законодательно разрешено брать плату и за выдачу книг, при условии, конечно, что книга выдавалась на руки на определённый срок, который был указан в формуляре. В читальном же зале можно было читать или делать выписки из специальной литературы, скажем, из словарей или энциклопедий совершенно бесплатно.

Ещё одной статьёй дохода (хотя назвать это доходом язык не поворачивался!) было взимание пени за просрочку возврата книг. Коллекторами приходили к нарушителям порядка поочерёдно и Вера Матвеевна и Смагин и Танечка. И даже заведующая библиотекой Эльвира Аркадьевна добровольно возложила на себя это нелёгкое бремя.

Особенно тяжко было взимать эти проклятые пени с пожилых одиноких людей, по болезни ли, по старческой ли забывчивости, по другим каким-либо причинам пропускавшие срок сдачи книг, указанный в формуляре. Невыносимо было смотреть, как они чуть ли не сквозь слёзы отсчитывали дрожащими руками из своей и без того скудной пенсии деньги, сердце кровью обливалось. Смагин нередко с комком в горле уходил, нет, убегал из квартиры бедного должника, а в качестве штрафа вносил свои деньги. Также поступали его коллеги, Эльвира Аркадьевна, Вера Матвеевна, ещё плотнее при этом сжимая свои и без того тонкие губы. И даже хохотушка Танечка всегда после «коллекторских» прогулок возвращалась хмурая, расстроенная и тоже вносила в бюджет библиотеки, выданные ей папой и мамой деньги якобы от задолжавших любителей чтения.

Разрешено было библиотекам продавать книги, избавляться от ненужных или ветхих книг по своему усмотрению. И полетели в воображаемую печь труды классиков марксизма-ленинизма, изданные на отличной бумаге, материалы многочисленных партсъездов. Впрочем, по паре экземпляров этих «трудов» всё же решили оставить: мало ли кому вдруг понадобятся.

Хорошо продавались подшивки «Роман-газеты», журналов «Новый мир», «Наш современник», «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Техника молодёжи» … На вырученные таким образом деньги покупали пользовавшиеся нынче особым спросом любовные романы, в том числе и книги Франсуазы Саган, но главное – были закуплены детективы, чьи авторы прежде или не публиковались вообще или почти не публиковали в стране: Дюрренматт, Чейз, Макдональд, Мале, Стаут, Чандлер… Благодаря этим авторам и многим другим библиотека хоть как-то стала сводить концы с концами.

3

Четыре дня пролетели незаметно. Нельзя сказать, что Смагин совсем забыл о своём сне, просто он не заострял на нём внимания. Тем более что в эти дни сотрудникам библиотеки выдали зарплату. Не всю, правда, только за один месяц, но всё-таки. Да и сама библиотека неожиданно хорошо сработала в плане продажи книг. Ушли в чужие руки сочинения Лескова, Помяловского, Вельтмана… Эльвире Аркадьевне тяжело было расставаться с этими книгами, но нужда заставила.

Тот день, четвёртый день после того, как Смагину приснилась Надя Овсянникова, начался как обычно. На работу все пришли к десяти часам, за час до открытия библиотеки. Опоздала лишь Танечка, но это тоже было делом обычным. Приготовились к открытию, протёрли пыль со стеллажей, полили цветы: на каменных широких подоконниках стояли горшочки, оплетённые пластмассовой сеточкой с бледно-розовыми и нежно-фиолетовыми фиалками, голубой гортензией, алыми звёздочками «декабриста», почему-то вздумавшего цвести даже в середине мая! Уборщицу нанимать библиотека возможности не имела, не по карману было. Всё делали сами.

Тоже по доброй традиции, у истоков которой стояла заведующая библиотекой Эльвира Аркадьевна, сели чаёвничать. За чаем, к которому вскладчину покупались конфеты, печенья или вафли (нынче с продуктами стало легко, были б деньги), говорили о том, о сём, но чаще, конечно, о литературе. Иной раз Эльвира Аркадьевна под настроение читала стихи своей любимой Анны Ахматовой. Вот и теперь процитировала:

Я научилась просто, мудро жить:

Смотреть на небо и молиться Богу…

– А ведь это и есть счастье, уважаемые мои коллеги! – сказала с умильной улыбкой. – Другого не бывает и быть просто не может! Смотреть на небо и молиться Богу… Важно нам всем это понять как можно раньше.

Помолчали.

– А вы верующая, Эльвира Аркадьевна? – спросила вдруг Танечка и, кажется, сама испугалась своего вопроса.

Тонкие крылья орлиного носа Веры Матвеевны затрепетали, она поставила на столик чашку и вопрошающе посмотрела на заведующую библиотекой, словно хотела сказать, что вот, мол, какая нынче бесцеремонная молодёжь пошла.

– Да, я крещёная и верую так, как я это понимаю, – ничуть не смутившись от предложенного ей вопроса, ответила Эльвира Аркадьевна.

– Но ведь вы же партийная были? – видя, что её не корят за вопрос, осмелела Танечка.

– Почему была? Я свой партбилет не рвала на части и не сжигала как некоторые известные люди, – с достоинством ответила Эльвира Аркадьевна. – Это часть моей жизни и я от неё не отрекаюсь.

– Но как же так? – не переставала удивляться Танечка. – Вы и верующая, и партийная… чудно как-то.

– А вот так, милая, так мы жили.

– Чудно, – вновь повторила Танечка и, немного помолчав, без всякой связи и предыдущим разговором заявила неожиданно: – У нас в школе был один мальчик,

который назвал Гоголя «навигатором миргородской лужи», представляете?

– Видимо он просто пожелал поиграть словами, – вступила в разговор Вера Матвеевна. – Хотел соригинальничать и сам того, видимо, не понял, что получилось-то у него довольно неплохо. Знаете, Танечка, это ведь большая честь, быть навигатором чего-либо, пусть даже миргородской лужи. Но именно навигатором, а не поросёнком, для которого плескаться в луже уже счастье.

– Хорошо это вы сказали, Вера Матвеевна, – улыбнулась Эльвира Аркадьевна. – Навигатором, а не поросёнком… хорошо! А что это наш единственный мужчина в коллективе всё молчит, а Павел Борисович?

Смагин улыбнулся, хотел было ответить, да не успел. Остановил его возглас Танечки:

– Уже без пяти, через пять минут открываемся! – и все оглянулись на большие круглые часы, висевшие над входом в читальный зал. И хотя – это было видно из окна, – народ у дверей библиотеки не толпился в нетерпении, все поспешили занять свои рабочие места, отрядив Танечку помыть чашки и прибрать со столика.

В остальное время этого пригожего майского дня ничего необычного не происходило. Приходили читатели, уносили с собой заказанные книг, иные располагались в читальном зале. Листали книги, делали выписки из них.

Смагин задержался в библиотеки ещё и потому, что не успел осмотреть некоторые книги, которые были предназначены к очередной продаже. Дело это горящим не было, Эльвира Аркадьевна не настаивала на скорейшем его завершении, но Смагин посчитал, что не стоит откладывать на завтра то, что можно доделать сегодня. Эльвира Аркадьевна не возражала.

Пока запал не иссяк, Смагину работалось в охотку. Аккуратно срезал бритвой «Нева» «кармашки», приклеенные на внутренней стороне обложки в которые вкладывался формуляр, подклеивал странички. Однако вскоре эта нудная, однообразная процедура изрядно поднадоела. Глядя на ещё требующие просмотра стопки книг и журналов, Смагин понял, что силы он свои явно переоценил, не управится он сегодня с тем, что наметил к исполнению. Да и лень вдруг накатила. Задор, с которым он принялся за работу, иссяк. Смагин поднял глаза на большие круглые часы, висевшие над входом в читальный зал, они показывали четверть двенадцатого. Домой? Ну а что тут высиживать-то? Руки отказывались копошиться в хрупких, порой ломких пожелтевших страницах книг, пахнувших пылью. Но ведь дома его никто не ждал, Смагин жил один, жил недалеко от библиотеки на Измайловском бульваре возле школы, в которой некогда учился. Нынче школа была преобразована то ли в гимназию, то ли в колледж, Смагин толком не знал, не интересовался

В этом небольшом в три этажа доме, строенным ещё в первые послевоенные годы жили его бабушка с дедом, а Смагин школьником бегал к ним на большой переменке съесть булочку и выпить стакан молока. Дед Смагина давно умер, бабка, незадолго до своей смерти, прописала уже повзрослевшего внука на свою жилплощадь в качестве опекуна. А вскоре прошёл слух, что дом этот будут сносить, как и другие подобные дома, стоявшие вдоль бульвара, предоставляя прописанным в них жильцам новые благоустроенные квартиры. Соседи Смагина переехали на новой место жительства одними из первых, переселять Смагина районные власти пока не спешили. Возможно потому, что жил он холостяком и ничего от всяческих жилкомиссий не требовал.

И всё-таки пора было домой идти, не коротать же ночь в библиотеке. Здесь и прилечь было не на что. Решил: ровно в двенадцать пойду, а пока выпью чая. Приготовил, выпил, собрался и когда на больших круглых часах стрелки сошлись на цифре двенадцать, встал и направился к выходу.

Так невзрачно окончился четвёртый день с того момента, как Смагину приснилась его первая любовь Надя Овсянникова. И ничего не произошло. А что, собственно, должно было произойти? Чего он ожидал? Что Надя вдруг появится в библиотеке? Зачем ей это? Да и не знает она, что он здесь работает. Об этом, кажется, вообще никто из его знакомых не знает. Но вот желание увидеть Надю вспыхнуло в нём с необычайной силой. Хоть мельком, хоть одним глазком, но увидеть.

4

После окончания школы, отработав почти год на электроламповом заводе, Смагин ушёл в армию. А дембельнувшись, поступил в Московский университет на философский факультет. Он давно увлекался философией, в квартире Смагиных имелись редкие в эпоху совершенствования развитого социализма книги Шопенгауэра, Гегеля, труды Платона, Чаадаева многих других философов. Смагин зачитывался ими, много думал о прочитанном. Делать философию профессией в стране, где господствует марксистско-ленинский взгляд на всё, в том числе и на философию, по меньшей мере, неразумно. Но отговорить сына от решения поступать на философский факультет родители не смогли. Впрочем, особенно и не стремились. Человеку, как они посчитали, нужно самому понять, что в жизни он делает не так для того, чтобы в дальнейшем избежать ошибок. Или хотя бы постараться их избежать.

Почему Смагин столь упёрто стремился учиться именно на философском факультете, для себя он объяснил просто, хотя и высокопарно: он любил мысль. Однако на факультете к его разочарованию, мыслью и не пахло. Шаблоны, переходящие в лозунги и более ничего. Смагин понял это довольно скоро. Но всё-таки пять курсов окончил и довольно успешно. Но что его ожидало дальше? О работе по специальности и говорить было смешно. Кто-нибудь когда-нибудь видел объявление в газете или хоть бы даже на фонарном столбе, что такой-то организации требуется философ? Для смеха это абсурдное объявление можно было дополнить такими словами: можно без опыта работы, оплата сдельная.

Была у Смагина возможность, впрочем, скорее гипотетическая, преподавать на своём же факультете. Но он от этого категорически отказался. Зачем? Взращивать новые поколения таких же, как он любящих или якобы любящих мысль людей, которые покатят это колесо дальше?

Можно было попробовать найти местечко на других факультетах или даже в других институтах и преподавать там диамат, истмат, так называемый научный коммунизм. Но и это Смагина не соблазняло. Как смеялись на факультете, научный коммунизм мы изучаем, а ненаучный строим. В студенческие годы до Смагина доходили слухи о намерении создать самостоятельный факультет научного коммунизма, отдельно от философского. К счастью, эта дремучая идея не нашла своего реального воплощения.

5

Казалось, ещё совсем недавно, каких-нибудь несколько лет назад, когда Михаил Сергеевич Горбачёв на встрече с народом на заводе или фабрике, заинтересованно вопрошал, легла ли перестройка на душу? – Павел Борисович Смагин работал в Институте марксизма-ленинизма. Если, конечно, ежедневное нахождение в стенах этого заведения можно было назвать серьёзным словом «работа». Оказался он там по чистой случайности (счастливой? – впрочем, может быть до некоторой степени и счастливой). Знакомый по философскому факультету МГУ, с которым Смагин никогда в приятелях не ходил, вдруг позвонил ему однажды под вечер и спросил:

– Слышал, ты ищешь работу?

– Я тоже слышал, – вздохнул Смагин. – А что?

– Могу тебя порекомендовать в Институт марксизма-ленинизма.

И далее, даже не сказав о том, каков будет круг обязанностей Смагина в случае его согласия и утверждения его кандидатуры людьми, от которых это зависит, упомянул как более важное и существенное те блага, коими будет осыпан Смагин, если всё пройдёт гладко. Хорошая зарплата, премии, продуктовые заказы, где дефицит на дефиците и всякие иные преимущества. Например, возможность защититься, получить степень. А это уже существенная прибавка к зарплате. Конечно, это пока всё лишь в перспективе, но радует, что она, эта перспектива, хотя бы маячит впереди.

Смагин, нацелившийся уже на преподавание диамата в одном из московских институтов, (иного ему не предлагали) раздумывал недолго. Дольше ломал голову над тем, почему такое предложение поступило именно ему, Смагину? Но это так и осталось для него загадкой, которую он так никогда и не смог разгадать.

Смагин, хотя его и мутило от одной только мысли о марксизме-ленинизме, согласился. В конце концов, подумал он, деньги отменят только ещё при коммунизме, а пока, при развитом социализме они явно не помешают.

Кандидатуру Смагина П.Б. утвердили в соответствующих инстанциях, и он стал сотрудником весьма серьёзного в Советском Союзе учреждения.

Смагина определили в отдел по истории КПСС. Имелось местечко и в соседнем (по расположению на этаже) отделе, где занимались уже откровенной ерундой – научным коммунизмом. Смагин категорически отказался от такой чести, лучше уж история КПСС. И без того все деятели этого института, грубо говоря, сопли жевали, а уж заниматься «научным» коммунизмом – слуга покорный! Интересно, как можно «научно» обосновывать (или чем они там занимались?) то, чего нет и, как не трудно было догадаться, никогда не будет?

Настоящей мыслью в институте, как и прежде на философском факультете университета, и не пахло. Да и откуда же ей взяться, учитывая само название института? Впрочем, Смагина это нисколько не удивило. Такие же, как и в университете, шаблоны, переходящие в лозунги, только иного масштаба. Правоверных марксистов-ленинцев в институте было немного, во всяком случае, за время своей… ладно, будем говорить «работы» в его стенах, Смагин таковых встречал немного. Конечно, на общих собраниях отдела или института все кидали ритуальные лозунги, превозносили единственно верное учение. Однако, когда эти ритуальные танцы заканчивались, люди занимались своими делами. В институте была приличная библиотека и отнюдь не работы Маркса или Ленина требовали к выдаче заходившие в неё.

Однако были, особенно кое-кто из когорты старых и очень старых сотрудников института те, кто всё ещё свято верил, что у самого передового учения альтернативы нет и быть не может. Ведь учение Маркса всесильно, потому что верно. Это же ясно. Но, к досаде этих правоверных, не все сотрудники это чётко сознавали. Порой они вели между собой жаркие споры на темы, которые молодых их коллег совершенно не интересовали. Разве что, если какой-то молодой и ещё не остепенившийся сотрудник не варганил кандидатскую или докторскую.

Однажды в руки Смагина попало письмо некоего гражданина Буквинова, именно так он себя назвал: гражданин. Оно было как бы ответом на статью, напечатанную в журнале «Вопросы истории КПСС» за авторством Эдуарда Гартвига, начальника отдела, где числился Смагин, давно обрусевшего прибалтийского немца. В этой проходной ничем не примечательной статейке Эдуард Карлович вновь с восторгом отзывался о единственно верном учении. И вот гражданин Буквинов, каким-то образом ознакомившийся с этой статейкой, просил автора «указать хоть одну запятую, которая украсила бы бандитское учение Маркса» (слово «бандитское» было жирно подчёркнуто). Далее гражданин Буквинов сообщал: «Я родился в 1923 году в семье колхозника Смоленской области, на фронте был дважды тяжело ранен, отняли правую ногу. После войны работал фельдшером на медицинском пункте, жил впроголодь, как и все. Но и выйдя на скудную пенсию, не сидел без дела. Всю жизнь прожил при движении к «светлому будущему» коммунизма, призрак которого с 1848 года будто бы бродит по всему миру. Считаю, что с 1917 года нами правили ослы с билетами коммунистов в кармане. Вели к этому мифическому коммунизму через горы трупов. И к чему привели? Как это ваше «единственно верное учение» можно совместить с тем, что я видел и пережил?»

Передавая это письмо Смагину, Эдуард Карлович посетовал, что вот, мол, наши плоды просвещения так сказать, что простые люди так ничего и не поняли, однако позволяют себе критиковать!

Этот человек, возразил Эдуарду Карловичу Смагин, просто хочет понять, что это учение дало, как вы сказали, простым людям. Таким как он, гражданин Буквинов, например.

– Уж вы-то, Павел Борисович, должны понимать, – с некоторым раздражением заметил Гартвиг.

– Допустим, я это понимаю, даже очень хорошо понимаю. А вот гражданин Буквинов – нет. Что же ему-то делать?

Смагин чувствовал, что не надо бы ему вовлекаться в этот бесполезный разговор, но ничего уже поделать с собой не мог, его так и тянуло «щёлкнуть по носу» этого упёртого марксиста Эдуарда Карловича Гартвига. Находившиеся в это время в комнате коллеги его притихли, предвкушая интересное зрелище.

– Жаль, Павел Борисович, что приходится и вам, как… э… товарищу Буквинову объяснять, что такое учение Маркса. Я бы сказал, что оно сродни математике, поскольку строго опирается на законы природы, такие как единство противоположностей, переход количественных изменений в качественные и, наоборот, в форме скачка и отрицания отрицания. Что касается основного положения учения, то оно заключается в необходимости перед началом общемировой социалистической революции наличие высокой степени развития мировых производительных сил и на основе этого возможность обеспечить всем членам общества путём общественного производства не только вполне достаточные, но и с каждым днём всё улучшающиеся материальные условия существования.

– Простите великодушно, Эдуард Карлович, но мне тут не совсем ясно. Если как вы говорите, точнее, как утверждает товарищ Маркс, будет обеспечена всем членам общества не только достаточные, но и улучшающиеся с каждым днём материальные условия существования, так зачем же нужна революция? Чтобы ухудшить условия своего существования? Вы же знаете, что лучшее, враг хорошего. Или я что-то недопонимаю?

Эдуард Карлович сурово взглянул на своего подчинённого (впрочем, в институте в ходу было обращение «коллега»)

– Очень жаль, Павел Борисович, что вы этого не понимаете, – посетовал Гартвиг.

– Так объясните, сделайте милость, – попросил не без ехидства в голосе Смагин. – Я чутко вас слушаю.

– Так вот, коллега, по Марксу социалистическая революция возможна лишь как революция общемировая и лишь тогда настанет, так сказать, её час, когда буржуазный мировой строй перестанет быть прогрессивным. То есть, когда экономика буржуазного мира придёт к застою. Когда это произойдёт? Тогда, когда монополии полностью вытеснят конкуренцию, являющуюся единственным двигателем прогресса в условия товарного производства.