Для каждого и не для всех

Я ведь сам состою из зла и добра.

Я и счастлив, и мучаюсь век.

А есть ли на свете святая вода?

Выпив которую, станет счастлив наш человек!

Россия кандальная, многострадальная!

В цепь обручальная,

Песня печальная.

Февраль 2003, Локосово

ВОЗВРАТИЛСЯ ДОМОЙ

Поседел, похудел, отсидел.

Постарел, но в душе молодой.

Я свободен, мой срок пролетел!

Возвращаюсь к калитке родной.

У крыльца воробьи чик-чирик.

Гавкнет пёс, завиляет хвостом.

Мать старушка у двери стоит,

Осенив троекратно крестом.

Жизнь опять даёт шанс мне любить.

Сколько раз начинаю с нуля.

Всё, бросаю пить и курить.

Мне на пользу пошли лагеря.

Я зерном в чернозём упаду,

Дам ростки. Колосись урожай.

По сезону плоды соберу,

Превращу я свой сад в местный рай.

Закричу в соловьином саду,

Пальцем крутит жена у виска:

«Но вот что я соседям скажу?

Мол, заскок посетил мужика?!»

А я счастлив и весел, хоть стар!

Молодостью за всё заплатил,

Мне вернула судьба гонорар,

А тюрьме я долги все простил.

Эх, душа, тесно сердцу в груди.

«Что ж ты милая плачешь опять?

Умоляю, двойняшек роди,

Я хочу в них людей воспитать!»

И пусть поздно, но я понял жизнь.

Мне детишки кричат: «Папка, папа!»

Нужно жить, мне есть чем дорожить.

Я смеюсь, ну, а хочется плакать.

Февраль 2003, Локосово

Я РОЖДЁН БЫТЬ СВОБОДНЫМ

Я рождён быть свободным

Без богатств и голодным.

Я рождён был для мук

В окружении скук!

Власть любая не в масть!

Волчий рык, злая пасть.

Руки вновь в кандалах.

Ноги в кровь, в мозолях!

Я рождён сорняком

Ни при чём, ни при ком.

Молча в пропасть лечу,

В лоб смотрю палачу!

Горя львиная доля,

Шпага Шарля де Голля.

Брал удачу на сдачу,

Медяками жизнь трачу!

Я рождён был в тюрьме

В яме, на самом дне.

Душа ждёт новой раны,

Не считаю я шрамы.

Меж людей только цепь,

Есть и пряник, и плеть,

Но душе не прикажешь

И верёвкой не свяжешь.

Я рождён без любви.

Луна, ярче гори!

Знаю, может помочь

Только мысль в эту ночь.

Вам меня не связать,

Понятий не навязать.

Не из стада рабов,

Для работы без слов.

Я рождён вольной птицей,

Окроплён был водицей.

И в тот миг же умру,

Коль в силки попаду.

Март 2003, Локосово

ПОЛЕ БОЯ

Поле – поле боя.

Поле – поле боли.

Молодые сыны

Смотрят вечные сны.

Весь разорванный в клочья,

В небо синие очи.

В двадцать лет воевать,

В двадцать лет умирать.

А в родных краях мама,

А в груди горит рана.

Руки в землю впились,

А душа рвётся ввысь.

Знали ведь генералы,

Кого в бой посылали.

В поле парни лежат,

Сжав в руках автомат.

Шепчет песнь им трава,

Кровью обагрена.

Здесь и птицы поют,

Как салют отдают.

Им бы строит и жить,

Им взрослеть и любить.

Только в поле лежат,

Обращён в небо взгляд.

Встретят их на вокзалах

При склонённых знамёнах,

В цинковых гробах,

Вдовы в горьких слезах.

Только мамы в платочках

Будут помнить сыночков.

Над могилой стоять,

В голос громко рыдать.

И сотрёт время раны.

И утречком ранним

Уже младший твой брат...

Дорога. Военкомат.

Господи, помоги!

Сыновей сбереги.

Пред иконой стоим,

Всевышнего молим!

Май 1996, Мариуполь

В СКВЕРЕ НА ЛАВОЧКЕ

В летнем сквере на лавочке

Сидят старички.

Божий свет – одуванчики,

Словно те голубки.

Как журавль и журавушка,

Друг на дружку глядят.

Любовь, Люба, Любавушка,

Шепчет он невпопад.

Судьбы их не сложились

И мечты не сбылись.

В пожилых превратились,

А, жизнь, только держись.

И к последнему счастью,

В глазах с горькой печатью

Дед с бабулькой идут

В казённый приют.

И две израненные птицы,

И вновь рождается любовь,

Соединяются частицы,

Лёд превращается в огонь.

И мёд в малиновых устах,

Как первой юности глоток.

Сердца витают в небесах,

Благослови влюблённых, Бог!

Не приедут проведать их ни дети, ни внуки.

У окошка сидят, на груди скрестив руки.

И слезинка у глаз,

Так, сама по себе

За день несколько раз,

Вниз сбежит по щеке.

Он ей чаю принёс,

Плечи шалью укрыл.

Сам, поди-ка замёрз,

Нет, смотри, не простынь.

Руку держат в руке,

И вот так, день за днём,

Согревают теплом

Престарелый свой дом!

Сентябрь 1996, Макеевка, Дом престарелых

СМЕРТЬ ПОЭТА

Потухший огарок холодной свечи.

И воск на подсвечнике застыл словно кровь.

Смятение в душе, хоть криком кричи,

Безысходность, вопрос и к человеку любовь.

Сам на стуле сидит, голова упала на стол.

Пуля место своё нашла у виска.

Рука плетью висит, упёршись наганом в некрашеный пол,

И глаза, в которых отразилась тоска.

По столу разбросал ветер черновики,

Он ворвался сюда в неприкрытую дверь,

Не спросив разрешения листать дневники,

Стал по комнате шарить невидимый зверь.

Громче всех бил как крыльями, будто кричал

Прижатый чернильницей лист,

Чтобы первый вошедший его прочитал,

Поняв происшедшего смысл.

А душа ждать не стала, сбросив бремя оков,

Поднялась до святой высоты.

И откуда-то сверху из-за облаков,

Безразлично смотрела на движение толпы.

Какое несчастье – ведь ещё молодой.

Ветер, скуля, переходит на свист.

И жандарм с окладистой, как смоль бородой,

Выдернул из под чернильницы исписанный лист.

Брови вскинул, раза три прочитал.

С бумагой руку вверх поднял – вот ответ.

Был не понят людьми, одинок, от жизни устал

И таким способом решил свой путь закончить поэт.

А лист идёт уже по рукам.

Читают, слезясь, начинают скорбеть.

А там две строки друзьям и врагам:

«Неужели, чтобы вызвать у вас сострадание

Я должен был только так умереть!»

Август 2004, поезд Нижневартовск — Симферополь

ОДИНОЧКА

Одиночка – холодная ночка.

Одиночка – в клеточку пасмурный день.

Одиночка – застывшая почка.

С угла в угол бродит безликая тень.

Не согреет меня никогда солнце Крыма.

Не услышу уже я гитарной струны.

Никогда не увижу мечты моей – Рима.

Остаются мне лишь чёрно-белые сны.

Не обнимут меня материнские руки.

Мне уже не любить и цветов не дарить.

Время летит, и растут мои внуки.

И, наверно, не знают, что есть дед, но сидит.

Я здоровой рукой схватил за решётку,

Рванул со спины насквозь мокрый бушлат.

И горечь бессилия прорезала глотку.

Я сам виноват, во всём сам виноват!

С рассветом немного меня попустило.

Кризис прошёл, тяжела была ночка.

Судьба за ошибки жестоко платила,

Но я всё пополам с тобой разделил, Одиночка.

Июль 1991, Сургут

ДЕД И ВНУК

Шли по рынку дед и внук.

Дед в наколках, внук в бейсболке.

Дед в руке держал мундштук,

А внук с рисунком на футболке.

«А, помнишь, ты мне обещал,

Мол, всё разложишь как на блюде».

Внук всё с расспросом приставал:

«Как зарабатывают люди?»

Скривился дед: «Да подрасти!»

На парня, взглянув с укоризной,

«Ты лучше азбуку учи,

Да вон дружи с соседкой Лизой».

И сев на краешек крыльца,

Дым вверх пустил, «последним буду»,

Взлохматив чуб у сорванца,

«Говорю раз, больше не буду.

Ты лучше сам меня спроси,

О ком, что хочешь ты узнать.

Ну, просто пальцем покажи,

Я ж попытаюсь рассказать».

«Ну, вон хотя бы, вон вот тот.

В фуражке, репа словно пряник?»

«С квалификацией народ, – ответил дед–

Это – карманник.

А вон менялы мельтешат,

Валюту, прилепив на пузе.

И рэкетиры к ним спешат

Сейчас им пузу подразгрузют».

«А вон тот дядька в пиджаке?»

«Так это внучек аферист.

Проводит время в холодке,

А с виду вроде, как артист».

«А этот рыжий, весь в прыщах?» ,

«Обкомовский упырь – ханыга,

Расперло жабу на дрожжах,

С перепродаж живёт – барыга.

А вон те старые цыганки,

Им ловкость рук не занимать,

Им общипать лоха до пятки

Да как два пальца об асфальт.

А под навесом вон братва.

Пришли отвлечься здесь от дел.

А возле – шарится ботва,

Принесть, унесть – вот их удел.

На рынке много мастей скрыто.

Жизнь не стоит, а с силой вертится.

У каждого своё корыто,

И каждый с кем-то, чем-то делится.

Здесь форточники и картёжники,

Зазывалы и кидалы,

Фарцовщики и фармазонщики.

Наркоманы, проститутки, вышибалы.

У каждого здесь есть свой хлеб.

Так и живут – кому как нравится.

Да только счастья в жизни нет.

Воруют, пьют, а потом чалятся».

Внук под бейсболкой почесал.

Он очень был смышлёный малый

И не стесняясь, вдруг сказал:

«А, кто же, дед, здесь самый главный?»

«А вот кто главный, не скажу.

Скажу, неправильно поймёшь,