Геометрия пустоты

Он довёз первого пассажира — хмурого мужчину с тяжёлым чемоданом, получил расчёт и сразу взял следующий заказ. Потом ещё один. Часы на приборной панели монотонно отсчитывали время: восемь вечера, девять, половина десятого. Город постепенно пустел, уступая место ночным полуночникам.

Около одиннадцати ночи, когда город окончательно выдохся и застрял в глухих заторах, агрегатор выплюнул очередной заказ: с Каланчёвки на Покровку. Олег крутанул руль и подкатил к угрюмому, давящему своим масштабом сталинскому зданию с тяжёлыми гранитными колоннами. Из массивных дубовых дверей, едва ли не силой выталкивая себя наружу, вышла женщина. Строгое тёмное пальто, душащий воротник, на плече — бесформенная, явно набитая бумагами сумка, тянувшая её к земле. Клиентка выглядела так, будто отработала трое суток без сна: она то и дело поправляла сползающие на переносицу очки.

Дверь машины открылась, впустив внутрь порцию сырого ночного воздуха. Пассажирка грузно опустилась на заднее сиденье, скользнув сумкой по обивке. Тихо, почти одними губами, вежливо поздоровалась. Обессиленно откинулась назад, практически впечатав затылок в подголовник, и плотно прикрыла глаза. В салоне сразу запахло мокрой шерстью её пальто и дешёвым аптечным ментолом.

— Добрый вечер. Поедем через Садовое? Там сейчас свободно, — спокойно спросил Олег, поглядывая в зеркало заднего вида.

Женщина нехотя открыла глаза, поправила дужку очков и коротко кивнула.

— Да, пожалуйста. Как быстрее.

Олег мысленно усмехнулся этому «как быстрее». За годы работы в такси он слышал эту фразу тысячи раз, и она всегда звучала одинаково — как заклинание человека, пытающегося отчаянно обогнать само время. Пассажирам всегда казалось, что у водителей в бардачке спрятан секретный пульт от светофоров или скрытый телепорт, способный сжать забитые московские улицы до размеров взлётной полосы. Но реальность мегаполиса плевать хотела на чужую спешку. Садовое могло замереть в мёртвом заторе из-за малейшего пустяка вроде притёршихся бамперами чудаков, и тогда любое «быстрее» превращалось в бесконечное, изматывающее «ползти по метру в минуту». Впрочем, Олег прекрасно понимал эту усталость — порой людям просто хотелось поскорее закрыть дверь квартиры, смыть с себя этот бесконечный день и забыть о баранке.

Олег тронул машину с места. Дорога была пустой, колёса мягко шуршали по влажному асфальту. Всё шло абсолютно нормально. Напряжение, державшее Олега последние дни, окончательно отпустило. Он мысленно посчитал заработок за вечер и остался доволен — план он выполнил, а значит, Шестаков со своими страшилками про скорую помощь был в корне неправ. Нужно уметь держать удар и не раскисать.

Глава 12. Встречное движение.

Седан плавно скользил по Садовому кольцу. Люся сидела на заднем сиденье, зажмурившись от монотонного мелькания уличных фонарей. Двенадцатичасовое дежурство в тринадцатой городской больнице выжало из неё все силы. Сначала была суета в приёмном покое, потом заполнение бесконечных журналов учёта, а под конец смены — выговор от начмеда из-за путаницы с какими-то бланками МРТ. Люся мечтала всего об одном: побыстрее добраться до дома, стянуть тяжёлые сапоги и провалиться в сон.

Она лениво открыла глаза и посмотрела на затылок водителя. Мужчина за рулём казался смутно знакомым — широкие, массивные боксёрские плечи, характерный наклон головы влево, манера держать руль обеими руками сверху.

Люся присмотрелась к его профилю в зеркале заднего вида и удивлённо приподняла брови.

— Олег? — спросила она, подавшись вперёд. — Лёлик, это ты, что ли?

Олег от неожиданности едва не дёрнул руль. Он внимательнее вгляделся в зеркало. Из-за полумрака салона и усталости он действительно не сразу узнал жену старшего брата.

— Люська? — Олег сбросил скорость и перестроился в правый ряд. — Ну ни фига себе совпадение. Ты откуда в такое время?

— Да с дежурства я, откуда ещё, — Люся устало выдохнула, снимая очки и массируя переносицу. — Ноги гудят, голова раскалывается. Погоди, а ты почему за рулём? Вовсю бомбишь? Ты с ума сошёл? Пашка же сказал, тебе плохо было!

Олег невольно поморщился, чувствуя, как внутри всё моментально сжалось в тугой узел. В горле встал сухой комок. Поймать на ночном маршруте собственную невестку, вдобавок пашущую старшей медсестрой в том самом неврологическом отделении, откуда он только что сбежал, — это был не просто плохой расклад. Это был худший, максимально паршивый сценарий из всех возможных. Настоящая засада. Сейчас в зеркале заднего вида неизбежно замаячит её суровый взгляд, и начнётся тягучий, душный семейный допрос с пристрастием. Отпираться и врать, что он «прогревает машину», в его положении было совершенно нереально и глупо.

— Люсенька, не шуми, ради бога, — примирительно поднял руку Олег. — Был я у вашего Шестакова. Всё нормально со мной. Мозги просветили, сосуды чистые. Доктор сказал — обычный стресс от недосыпа. Так что не надо паники. Я чувствую себя отлично, вот, копеечку зарабатываю. А Пашка вечно из мухи слона раздувает.

— Да? — Люся подозрительно прищурилась, глядя на него из темноты заднего сиденья. — Шестаков, говоришь, тебя отпустил? Павел Андреевич просто так никого не отпускает, он у нас маньяк до инструкций. Если бы у тебя хоть что-то подозрительное было, он бы тебя в палату уложил. Но вид у тебя всё равно скверный, Лёлик. Бледный ты какой-то.

— Нормальный вид, рабочий, — буркнул Олег, упрямо глядя на дорогу.

— Рабочий он... — передразнила Люся. — Послушай меня. Если Павел Андреевич сказал, что это стресс — значит, надо отдыхать, а не крутить руль по ночам. Ты себя в гроб вколотить хочешь? Пашка из-за тебя места себе не находит. Да и Жанка дома кровь сворачивает — устроила вчера истерику на ровном месте, хлопнула дверью, уроки не учит. В доме атмосфера — хоть топор вешай. А тут ещё ты со своими приступами.

Машина свернула с Садового кольца в сторону Покровки. Движение здесь стало реже, замелькали фасады старых невысоких домов.

— Слышь, Лёлик, — Люся поправила сумку на коленях. — А Пашка тебе про дядю Лёву не говорил? Мы вчера вечером на кухне сидели, вспоминали. У него же сейчас отличная дача под Наро-Фоминском. Там речка рядом, тишина, сосны. Дядя Лёва давно звал кого-нибудь из вас в гости, скучно ему там одному. Возьми ты отпуск на недельку. Съезди за город. Подышишь воздухом, порыбачишь. Он твой любимый чай заварит, анекдоты свои одесские порассказывает. Глядишь, и голова пройдёт, и паника эта твоя дурацкая улетучится.

Олег промолчал, лишь сильнее стиснув пальцами потёртый обод руля. Он плавно, почти незаметно придавил педаль, осаживая машину перед загоревшимся красным пятном светофора. Эти слова Люси — простые, будничные — неожиданно глубоко залезли под кожу и зацепили там какую-то старую, давно заржавевшую струну. Внутри тоскливо заныло. Перед глазами сам собой всплыл образ старой подмосковной дачи, завёрнутой в сонную июльскую тишину, и неторопливый, пустяковый разговор с дядей Лёвой под глухой стук яблок о траву. Сейчас всё это казалось картинкой из чужой, безвозвратно потерянной и совершенно недосягаемой жизни, до которой не дотянуться. Но стоило бросить взгляд на приборную панель, как морок рассеялся. Оцифрованная суточная аренда корейца и мёртвая петля рабочих долгов никуда не делись — они всё так же висели на шее чугунным, удушливым грузом, не оставляя права на слабость.

— Ну не знаю, Люсь. Я обязательно об этом подумаю, — неохотно ответил он, потирая затёкшую шею. — Сейчас не то время, чтобы по дачам разъезжать. Работа горит, за аренду каждый день списывают. Сам не покрутишься — никто за тебя коммуналку не заплатит.

— Работа у него горит... Здоровье у тебя горит, дурак ты большой, — вздохнула Люся, когда машина плавно затормозила у нужного дома и замерла под тусклым светом фонаря. — Всех денег всё равно не заработаешь, а Шестаков просто так пугать не станет. Если сказал «утки», значит, марш в парк с батоном. Тебе Пашка мало мозг выносил? Так я добавлю, ты меня знаешь. Устрою тебе такую терапию — сам в санаторий попросишься.

Олег лишь устало улыбнулся, глядя на неё через зеркало.

— Да знаю я, Люсь. Твой характер танк не прошибёт.

— Вот именно. Так что не зли меня, Лёлик, — Люся потянулась к ручке двери, но на секунду задержалась, внимательно вглядываясь в его осунувшееся лицо. — Спасибо, что довёз, да ещё и в целости. Подумай про дачу и про дядю Лёву, серьёзно. Там глушь, тишина, воздух чистый — как раз для твоих перегоревших нервов. Паша завтра ему сам позвонит, разузнает что да как, если ты упрямиться будешь. Хватит из себя железного человека строить. Ладно, пока. Береги себя, слышишь? Телефон не выключай.

Она захлопнула дверь, и Олег снова остался один в тишине салона, глядя, как Люся скрывается в тёмной арке двора. Наводящий вопрос про дядю Лёву оставил внутри странное, зудящее чувство.

Глава 13. Бессонница.

В квартире Павла Андреевича пахло детской присыпкой, лавандовым мылом и подгоревшим молоком. Этот домашний коктейль запахов обычно помогал ему переключить мозг после одиннадцати часов в больнице, но сегодня стерильный покой тринадцатой городской никак не хотел уступать место домашнему уюту.

Павел тихо, почти не дыша и стараясь не наступать на рассохшиеся, предательски скрипучие плашки паркета, проскользнул в глубину кухни. Круглый циферблат над раковиной тускло светился в полумраке — стрелки застыли на половине двенадцатого ночи.

— Пришёл? — Марина даже не повернула головы. Она стояла спиной к нему, у самой плиты, зябко завернувшись в объёмный махровый халат. Тёмно-каштановые волосы были наспех перетянуты резинкой в тугой, растрёпанный пучок, а в веерном свете вытяжки под глазами отчётливо проступали сизые пятна усталости. — Котлеты на средней полке, в пластике. Разогрей сам, если хочешь. У меня сил нет даже вилку помыть. Тёма опять весь день на изнанку выворачивается, дёсны опухли, зубы лезут. С рук вообще не слезал, спина отваливается.

— Извини. Извини, Марин… Застрял с этими отчётами, будь они неладны, — Павел подошёл ближе, попытался осторожно, со спины, положить ладони на её поникшие плечи. Но жена коротким, мягким, но абсолютно непреклонным движением локтя отстранилась.

— Паш, ради бога, не надо. Устала как собака, просто не трогай меня. Ты вечно пропадаешь на своих дежурствах и пятиминутках, а я тут заперта одна с годовалым ребёнком в четырёх стенах. Хоть бы раз, ну хоть бы раз ради приличия приехал пораньше. Помог бы элементарно его искупать, у меня уже руки дрожмя дрожат.

— Марин, ну я же не развлекался, — Павел виновато вздохнул, убирая руки в карманы и чувствуя себя распоследним эгоистом. — Ты же знаешь, какая у нас в отделении сейчас суматоха. Главврач за эту статистику по госпитализации из нас всю душу вытряс. На мне ведь всё отделение висит, бумажка к бумажке, шаг влево — выговор.

— Твои бумажки, — Марина резко повернулась к нему, в её глазах в свете вытяжки блеснули слёзы злости и бессилия. — У тебя для твоих пациентов всегда находится вагоны терпения! Ты их часами выслушиваешь, чужие галлюцинации разбираешь, МРТ до дыр разглядываешь! А то, что у твоего собственного сына температура под тридцать восемь и дёсны кровят, тебя вообще волнует? Я полдня на телефоне с педиатром, одна!

Шестаков ничего не ответил — безропотно проглотил упрёк. Ввязываться в бессмысленную ночную перепалку не было ни ресурса, ни желания. Тем более, что он не был так хорошо знаком с педиатрией, чтобы ставить диагнозы и назначать лечение своему ребёнку. Он слишком сильно любил и хорошо понимал Марину, её право на эту злость, но и разорваться между тяжёлым, вечно штормящим отделением неврологии и разваливающимся домом тоже физически не мог.

Павел Андреевич глухо звякнул дверцей холодильника, выудил оттуда контейнер, плеснул в кружку остатки остывшего за день крепкого чая и грузно опустился на табурет. Жевать не хотелось, аппетит выбило начисто. В висках до сих пор нудно, тупо стучали мысли о дневном визите того упрямого, задёрганного таксиста Олега. И это странное, неприятное, тревожное чувство узнавания, которое Шестаков так и не сумел разложить по полочкам за весь вечер, ворочалось внутри как холодная котлета.

Из детской донеслось прерывистое, жалобное хныканье. Марина тяжело вздохнула и поплелась в комнату.

Через полчаса в квартире, наконец, воцарилась глухая, ночная тишина. Павел принял душ, зашёл в спальню и сел на край кровати. Его старая проблема — бессонница на фоне хронического стресса — уже давала о себе знать. Сердце стучало чуть быстрее, чем нужно, а в уплату за дневное напряжение в висках зарождалась тупая, пульсирующая боль.

Он открыл прикроватную тумбочку. Среди кучи детских пластырей и тюбиков с гелем для дёсен отыскал заветный тёмный флакон. Врач Шестаков прекрасно знал вред регулярного приёма снотворных, но выбор между зависимостью и очередной ночью без сна с последующим утренним обходом был очевиден.

Павел отсчитал три капли в стакан с водой, выпил и лёг под одеяло. Марина спала, уткнувшись носом в подушку и тихо, мерно дышала.

Павел закрыл глаза, вглядываясь в темноту под веками. Лекарство начало действовать минут через двадцать. Тело налилось тяжестью, мысли стали вязкими, а привычные больничные образы начали медленно распадаться, уступая место первому, глубокому забытью. Город за окном затих, и квартира Шестаковых окончательно погрузилась в ночной анабиоз.

Глава 14. Синдром дефицита контроля.

Павла выкинуло из забытья ровно в три часа ночи. Он очнулся со стойким, тошнотворным ощущением, будто его черепную коробку изнутри под завязку засыпали колючим, мелким битым стеклом — и теперь кто-то медленно проворачивал там тяжёлую ложку. Прописанное самому себе снотворное кое-как усыпило бдительность мозга, но вместо полноценного отдыха провалило Павла в рваный, душный, гнетущий кошмар, от которого во рту остался привкус пережжённой меди.

Минут тридцать он бездвижно сидел на самом краю промятого дивана. Дышал через раз, боясь сделать малейшее лишнее движение, чтобы не скрипнуть пружиной и не разбудить Марину, сладко спящую на своей половине. Кое-как натянул в темноте старые домашние спортивки и на цыпочках, ловя пятками холодный пол, ушёл на кухню.

Верхний резкий свет включать не стал — побоялся удара по зрачкам. Ткнул пальцем в сенсорную кнопку, зажигая лишь узкую диодную ленту над раковиной. Мертвенно-холодный синеватый отсвет ломаными линиями упал на стол и его собственные ладони. Павел Андреевич медленно вытянул руки перед собой, всматриваясь в узкие полоски света. Пальцы мелко, противно, с какой-то автономной, чужой частотой ходили ходуном. Настоящий, классический тремор, его невозможно было списать на банальный кофе или усталость после дежурства.

«Эссенциальный тремор на фоне дефицита фазы быстрого сна, — привычно сформулировал он, и этот дурацкий внутренний консилиум на секунду сбил подступивший страх. — Обычный выброс кортизола. Никакой чертовщины».

Шестаков всю жизнь делал карьеру на том, что дрессировал человеческую биологию. Мозг для него всегда оставался сложным, но абсолютно логичным процессором. Все эти панические атаки боксёра Олега, чужие глюки, страхи — Павел щёлкал их как мелкие баги в коде. Назначал магний, режим, торможение нейромедиаторов — и готово. Он терпеть не мог разговоры про «тонкую душевную организацию» и мистику. Но последние трое суток его собственный процессор откровенно срывался вразнос.

Павел открыл ноут прямо среди раскиданных по столу детских бутылочек и зашёл в закрытую базу тринадцатой горбольницы. Пальцы привычно отбарабанили пароль, вытаскивая на экран карту Олега.

Шестаков вывел снимок МРТ. Идеальные борозды. Абсолютно чистые, здоровые сосуды. Ни единой органической зацепки, объясняющей, почему здоровый, тренированный мужик за рулём внезапно начинает задыхаться от запаха керосина.

«Синхронный соматоформный бред», — прошептал Павел, но от слова «синхронный» внутри всё заледенело.

В своём ночном кошмаре Шестаков сам стоял в падающем самолёте. И это не было абстрактным полётом из детских страхов. Павел, ничего не смыслящий в авиации, во всех деталях запомнил ряды заклёпок на панели, маркировку тумблеров и эту тупую, давящую боль в ушах, когда в гермокабине падает давление. Его мозг откуда-то физически знал, как падает многотонный лайнер. Но хуже было другое: на месте пилота, намертво вцепившегося в бьющийся штурвал, Шестаков со спины чётко разглядел массивный, боксёрский затылок Олега.

Павел проснулся от собственного крика, к счастью, застрявшего сиплым комком в горле, не потревожив чуткий сон Марины и маленького Тёмы. Он судорожно зажмурился и сильно потёр лицо ладонями. Пахло домашним лавандовым мылом Марины, но под ним, едва уловимо, всё ещё зудел удушливый, фантомный дым горелой пластмассы.

«С ума сойти, — бешено колотилось сердце в груди. — Прав был Игорь, чёртов трупоед. Мне самому пора в стационар. Горизонтально. Недельки на три».

Он подошёл к окну. Ночная Москва за стеклом горела ровным неоновым светом рекламных щитов. Город казался стабильным, но Павел впервые в жизни почувствовал себя патологоанатомом, препарирующим живое, бьющееся существо. Этот мегаполис сверху выглядел как гигантская нейросеть, где миллионы людей связаны невидимыми, подкожными кабелями. И где-то в этих кабелях прямо сейчас происходило жуткое, противоестественное короткое замыкание, закоротившее мозг уставшего невролога на галлюцинации случайного таксиста.

Шестаков прекрасно знал: если врач начинает разделять бред своего пациента, его нужно немедленно отстранять от практики.

Он захлопнул крышку ноутбука, вернулся в спальню и лёг на спину, уставившись в темноту потолка. Сердце стучало аритмично, с силой толкая кровь по всему напряжённому телу. Шестаков больше не пытался уснуть до самого утра, он лежал неподвижно, боясь закрыть глаза, пока в детской не заплакал годовалый Тёма.

Глава 15. Естественные причины.

В подвальном коридоре морга тускло мигала одна из люминесцентных ламп, издавая едва слышный сухой треск. Время перевалило за полночь, но смена Игоря ещё не была официально окончена. Он сидел в своём кабинете, заполняя журнал выдачи медицинских свидетельств о смерти. Бумажная работа отнимала больше времени, чем сами вскрытия, и это изрядно раздражало.

— Игорёк, ты глянь, что творится-то, — Саныч боком втиснулся в кабинет, бережно прижимая к животу старый, покрытый сеткой сколов эмалированный чайник. — Центральное отопление, кажись, опять к чертям прикрутили, экономят они там наверху, что ли. В секционном зале холодильник можно вообще не включать, пар изо рта валит, как на автобусной остановке. Нам-то с тобой ладно, подвигаемся — согреемся, а вот трубы в углу как бы ни прихватило. Там вечно сыростью снизу тянет, рванёт — до утра плавать будем.

— Напишем заявку инженерам, Саныч, не бурчи под руку, — Игорь даже не поднял глаз от бланка, методично выводя буквы убористым почерком. — Завтра придут, посмотрят, попинают батареи. У нас по плану на сегодня всё, закрываемся?

— Да какое там всё… Размечтался, — Саныч со стуком поставил чайник на тумбочку и тяжело вздохнул. — Только что дежурный отзвонился из приёмного покоя. Везут «подснежника». Измайловский парк, дальняя теплотрасса. На вид чистый бомж, без документов, карманы пустые. Замёрз, судя по всему, ещё дня три назад, когда первые заморозки по ночам вдарили. С минуты на минуту доставят, труповозка уже на территории.

— Ещё этого нам не хватало, — Игорь отложил ручку в сторону и с силой протёр ладонями уставшие, сухие глаза.

Поступление неопознанных тел поздней ночью всегда означало кучу душной, лишней писанины для криминалистов и следователей. Опять вызывать дежурного из СК, часами катать трупные отпечатки пальцев, скрупулёзно описывать вонючие грязные лохмотья, в коих обычно не находилось ничего, кроме мокрых пачек от дешёвых сигарет и сплющенных автобусных билетов трёхлетней давности.

— Слышь, Игорёк, а может, его сразу в третью камеру запихнуть, пока следак едет? — Саныч замялся у порога, подёргивая куцую молнию на засаленной флисовой кофте. — А то от него, небось, разит так, что твой чай обратно попросится.

— Не выйдет, Саныч. Если его с теплотрассы сняли, он там наполовину оттаял, наполовину запёкся. Оставляй в предсекционной на каталке, пусть температуру сравняет, — Игорь поморщился, представив этот характерный сладковато-гнилостный запах вперемешку с дешёвым спиртом. — Оформляй по стандарту: «неизвестный мужчина, на вид пятьдесят-шестьдесят лет». Вскрывать завтра с утра будем, на свежую голову, под протокол. Сейчас я этот журнал допишу и пойду к тебе чай пить. У тебя к чаю-то сушки остались?

— Остались, маковые. Дубовые только, правда, — зубы сломаешь, если без кипятка, — ухмыльнулся Саныч, скрываясь в тёмном коридоре. — Ты заходи, я пока плитку электрическую раскочегарю, хоть у неё погреемся.

Из коридора донёсся раздражающий скрежет отодвигаемой табуретки и чихание старой спиральной плитки, почуявшей ток. Саныч высунул голову обратно в дверной проём, вытирая руки о грязный фартук.

— Слушай, Игорёк, а ведь этот наш новый, «парковый» — он же, считай, идеальный клиент. Тихий, не скандалит, жалобы в Минздрав писать не побежит. Опять же — экологически чистая заморозка, никакого формалина не надо, природа сама всё законсервировала. Ты ему завтра аккуратненько черепушку вскрой, глядишь, там вместо мозга чистый лёд. Хоть в виски бросай.

— Саныч, уймись, — буркнул Игорь, не прерывая бег ручки по бумаге. — Юморист хренов. Тебе лишь бы продукт переводить.

— Да ладно тебе, я ж любя, — Саныч хмыкнул и шумно шмыгнул носом. — Просто прикидываю: если у него в карманах вообще шаром покати, мы его в архив как неопознанного спишем, или криминалисты опять будут три дня по базам его пальцы гонять? А то у меня в шестой камере и так теснота, как в пятничном автобусе. Ладно, давай шевелись, а то кипяток остынет, придётся сушки об покойников разбивать. Они сейчас как раз нужной кондиции.

Смахнув с бланков крошки от дубовых сушек и допив остывший, горький чай, Игорь вернулся к своему столу. Люминесцентная лампа над головой нудно, на одной ноте зудела, от этого звука на зубах оставался противный металлический налёт. В сырой тишине подвала отчётливо, где-то на границе слуха, ворочался далёкий, угасающий стук. Это под фундаментом больничного корпуса, глубоко в известняковых слоях, носились поезда метрополитена.

Игорь давно сросся с этим подземным ритмом. Для него эта мёртвая, выбеленная хлоркой вселенная, была абсолютно стабильной, плоской и полностью предсказуемой. Логика работала железно: люди рождались, как-то суетились, совершали очевидные глупости, а потом неизбежно, по цепочке простых физиологических отказов, оказывались на его секционном столе. И у каждого финала — будь то пьяная драка или банальное переохлаждение — всегда имелась сугубо естественная, зафиксированная в протоколе причина. Мир был устроен однозначно: как механические часы.

Глава 16. Зона ответственности.

Вторник начался для Игоря со стойкого ощущения, что чашка утреннего эспрессо из пластикового автомата в вестибюле была сварена из пережаренного ячменя и кладбищенской пыли. На языке оставался противный маслянистый привкус дешёвой робусты. Сдав смену, заполнив три последних акта и передав «подснежника» дневной бригаде санитаров, Игорь наконец вышел на парковку за обшарпанной кирпичной стеной тринадцатой городской больницы.

Воздух пах талым снегом, сырой землёй и выхлопными газами со стороны проспекта. Резкое мартовское солнце слепило глаза, безжалостно отражаясь от грязного, покрытого разводами капота его старого японского хэтчбека. Голова гудела от едкого запаха формалина. За эту бесконечную ночь он, казалось, намертво въелся в кожу и волосы.

Игорь открыл водительскую дверь, мечтая только о мягкой подушке и плотных шторах, когда путь ему преградил мужчина в ярко-оранжевом жилете поверх дорогой, явно не копеечной спортивной куртки. На вид ему было около тридцати, на пластиковом бейджике, приколотом к груди, красовалось имя — Вадим. В руках он держал планшет со строительными схемами, у него на лице читалось то самое выражение абсолютной, непрошибаемой правоты, обычно возникающее у мелких начальников на коммерческих объектах. От Вадима пахло хорошим парфюмом и застарелым перегаром.

— Уважаемый, машину убираем, здесь сквозной проезд для строительной техники, — Вадим даже не посмотрел на Игоря, лениво ткнув пальцем в сторону свежего, ещё пахнущего сыростью бетонного блока, перегораживающего угол улицы. — Туда разгрузка пойдёт. Живее, у меня миксер на подходе, на въезде стоит.

Игорь медленно, со скрипом повернулся к нему. Тяжёлая усталость после бессонной ночи в морге делала его реакцию тягучей, словно он двигался под водой, но взгляд оставался профессионально холодным, цепким и оценивающим. Так смотрят люди, привыкшие видеть изнанку человеческой жизни.