Эхо-мост. Чужая кожа

Дженсон удивлённо поднял брови.

— Ты хочешь спрятать улики? Это против правил.

— Я хочу проверить их сам, — ответил Кай, глядя ему прямо в глаза. — Лаборатория может затянуть результаты на неделю. А у меня нет недели. Я должен понять, что это, до того, как появится четвёртый труп.

Дженсон помедлил, потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю тебе копию. Но если кто-то спросит, я ничего не знаю.

— Ты ничего не знаешь, — согласился Кай и хлопнул его по плечу. — Ты просто техник.

Он отвернулся от тела и направился к выходу, но на пороге остановился и обернулся.

— И ещё, Дженсон. Ты сказал, что таких спор нет в городе. А где они могут быть? Теоретически?

Дженсон задумался, почёсывая затылок.

— Теоретически? — повторил он. — Ну... в местах, где есть настоящая земля. Где она не стерилизована, не обработана химикатами. Где есть растения, которые растут сами по себе, а не в искусственных парках.

— А у нас есть такие места? — спросил Кай, хотя уже знал ответ.

— Нет, — ответил Дженсон. — У нас нет таких мест. В Нью-Вавилоне вся земля искусственная. Вся трава выращена в лабораториях. Все деревья — генномодифицированные. Если эти споры действительно из нашего мира, то они должны были появиться откуда-то, где есть настоящая природа. А настоящей природы в городе нет. Только бетон и пластик.

Кай кивнул, почувствовав, как внутри него снова возникла та странная связь, о которой он пытался забыть. Лес. Тот самый лес из сна. Там была настоящая природа. Там пахло не стерильным воздухом, а живой землёй. Там были деревья, которые росли сами по себе.

«Нет, — сказал он себе. — Это совпадение. Просто совпадение».

Но он уже не был так уверен в этом.

Он вышел из склада на улицу, где его встретил серый, безликий свет Нью-Вавилона. Такой же холодный и искусственный, как всё вокруг. Он посмотрел вверх, на высотные здания, которые закрывали небо, и вдруг почувствовал, как его мир, такой привычный и надёжный, начинает смещаться.

«Что, если это не сон? — подумал он. — Что, если я действительно видел этот лес? Что, если эти споры — оттуда?»

Он не знал ответа. Но он знал, что должен найти его. Даже если для этого придётся снова заснуть и снова увидеть тот чужой, пугающий мир, который уже начал прорастать в его сознание.

---

В квартире Кая царил привычный полумрак. Единственное окно, выходящее в глухую стену соседнего небоскрёба, уже давно перестало пропускать свет. За ним была только серая, безжизненная поверхность бетона, покрытая тонким слоем городской пыли. Кай не включал верхний свет, только тусклую лампу на столе, которая отбрасывала желтоватые блики на разбросанные бумаги, пустые чашки из-под кофе и планшет, всё ещё мигающий непрочитанными уведомлениями. Тени от лампы ползли по стенам, изгибались, дрожали, создавая иллюзию движения там, где его не было.

Кай скинул плащ на спинку стула, стянул ботинки и рухнул на диван, не заботясь о том, чтобы разобрать постель. Он был слишком уставшим для этого. Голова гудела, виски пульсировали, а в груди всё ещё ныло то странное, призрачное жжение, которое проснулось вместе с ним и не желало уходить. С каждым часом, прошедшим после того странного сна, боль в груди становилась слабее, превращаясь в тупое, раздражающее напоминание о чём-то, чего не должно было быть.

— Всё в порядке, — сказал он сам себе, закрывая глаза и запрокидывая голову на подушку. — Всё в порядке. Ты просто устал. Имплант перегрелся. Ты слишком много работаешь. Нужно просто поспать.

Он знал, что врёт. Знание не помогало, оно только усиливало беспокойство, которое копилось внутри, как перегретый пар в закрытом котле. Кай провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя усталость, и тяжело вздохнул.

— Я должен поспать, — повторил он, чувствуя, как его веки становятся всё тяжелее. — Просто поспать. И завтра я проснусь бодрым, и всё будет хорошо.

Он вытянул ноги, упёрся спиной в мягкую спинку дивана и позволил себе наконец расслабиться. Мышцы, напряжённые весь день, начинали медленно отпускать, и он ощущал, как усталость разливается по всему телу, окутывая его вязким, тягучим туманом. Сознание уже начало плыть, отключать лишние мысли, оставляя только ощущение тепла и темноты.

— Главное, — пробормотал Кай, почти проваливаясь в сон, — чтобы эти деревья не снились. Чтобы этот чёртов лес не пришёл опять. Я больше не хочу его видеть.

Какое-то время Кай витал в том состоянии, когда реальность и сновидение сплетаются в одно, создавая странный, липкий туман, в котором он не мог понять, где находится, на диване в своей квартире или уже в том лесу, который начал преследовать его. Он чувствовал, как его тело расслабляется, как замедляется дыхание, как исчезают последние звуки города, которые доносились из-за стен. И потом, резко, он провалился.

Лес.

Тот же лес, что и прошлой ночью. Те же стволы, те же тени, тот же влажный, тягучий туман, который стелился между корней, скрывая горизонт и делая мир бесконечным, замкнутым и враждебным. Кай снова стоял на мягкой, влажной земле, снова чувствовал под ногами пружинистый мох, снова вдыхал воздух, пахнущий мокрой корой и гнилыми листьями.

Гниль. Она была здесь. Тот же запах, что и в прошлый раз, кисловатый и горький, как от старого, разлагающегося дерева. Но на этот раз к нему примешивался другой запах — свежий и влажный. Запах мокрой листвы после дождя. Запах, который должен был быть приятным, но в этом лесу он казался чуждым, почти опасным.

Кай сделал шаг вперёд, и тогда он услышал голос.

Он не сразу понял, что это был голос, потому что он доносился откуда-то издалека, смешиваясь с шумом ветра в кронах и далёким криком птицы. Но потом он стал отчётливее, громче, и Кай понял, что слышит женщину. Она говорила на языке, которого он не знал, но интонации были такими знакомыми, такими человеческими, что он понимал эмоции, даже не понимая слов.

Голос был раздражённым. В нём слышалась усталость, смешанная с раздражением. Так разговаривают с кем-то, кто уже сто раз вывел из себя, но всё равно не научился понимать с первого раза. Женщина ругалась, Кай был уверен в этом. Ругалась на кого-то или на что-то, и в этом ругательстве было столько эмоций, столько жизни, столько того, чего не хватало его собственному миру, что он замер, вслушиваясь.

— Я же тебе говорила, — донеслось до него. — Не трогай это! Это не еда! Ты что, не понимаешь по-эльфийски? Ах да, ты же ворон... Ну, для ворона ты слишком самоуверенный. Иди сюда, я тебе дам...

Голос прервался, и Кай услышал громкое, требовательное карканье, которое явно принадлежало птице. И эта птица не собиралась уступать.

— Нет, ты не получишь второй кусок! — снова донеслось до него. — Ты уже съел половину моей лепёшки. Ещё слово, и я выгоню тебя на крышу ночевать. И не смотри на меня так. Я серьёзно.

Кай не мог видеть её. Лес был слишком густым, и голос доносился откуда-то из-за деревьев, словно она стояла за ближайшим поворотом, но он не мог найти её. Он сделал ещё шаг вперёд, пытаясь разглядеть хоть что-то, хоть силуэт, хоть тень, которая могла бы быть той женщиной, которая говорила с птицей, но перед ним были только стволы и туман.

Он попытался окликнуть её, но не смог. Язык не слушался, и из его горла вырвался только сдавленный, хриплый звук. Не слово, а просто шум, который тут же потонул в шелесте листьев. Он попытался снова, но снова не получилось. Он был здесь, в этом лесу, но он был как призрак, который не мог коснуться никого и ничего.

Голос женщины затих. И Кай услышал, как кто-то тихо, почти ласково, каркнул, и потом она ответила уже спокойнее:

— Ладно, прости. Я просто устала. Ты не виноват, что ты птица. Иди сюда, я дам тебе яблоко.

Кай почувствовал странный, неожиданный комок в горле. Этот голос, такой живой, такой настоящий и полный эмоций, он не мог быть галлюцинацией. Не мог быть просто сном. Это было что-то большее.

Он попытался сделать ещё шаг, но ноги стали тяжёлыми, словно приросли к земле. Туман сгущался, окутывая его, скрывая лес, скрывая звуки, скрывая всё, кроме запаха мокрой листвы и того голоса, который теперь звучал где-то далеко-далеко, почти как эхо.

— Я не хочу уходить, — прошептал Кай, но слова не вышли. Они остались внутри, застряли где-то между сознанием и сном. — Я хочу понять...

Он проснулся резко, как от удара.

Глаза распахнулись, и он уставился в потолок. Серый, бетонный, такой же безликий, как и всё в его квартире. Воздух со свистом вырывался из лёгких, и всё тело было покрыто липким, холодным потом. Он сел, провёл рукой по лицу и почувствовал, что его рубашка намокла насквозь.

— Чёрт, — выдохнул он, глядя на свои дрожащие руки.

Он огляделся. Всё было на месте. Обычная квартира. Обычная ночь. Обычная усталость.

Но в голове всё ещё звучал тот голос.

Кай закрыл глаза и попытался представить его снова, резкий, раздражённый, но почему-то такой живой. Он слышал, как она ругалась на ворона, как угрожала выгнать его на крышу, как потом смягчилась и пообещала ему яблоко. Она была реальной. Он знал это. Он чувствовал это всеми своими нервами, каждой клеткой своего тела, которое всё ещё дрожало от напряжения.

— Я либо схожу с ума, — сказал он вслух, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна, — либо у меня в голове поселилась эльфийка.

Он помолчал, вслушиваясь в собственные слова, и горько усмехнулся.

— Оба варианта плохие.

Кай встал, прошёл к столу, взял кружку с остывшим кофе и сделал глоток. Напиток был горьким, противным, но он помог прочистить голову. Он поставил кружку обратно, провёл рукой по затылку и ощутил, как имплант пульсирует. Тепло, ритмично, как второе сердце.

— Ты меня слышишь? — спросил он, обращаясь к чипу, хотя знал, что тот не отвечает. — Ты знаешь, что происходит? Ты видишь это тоже?

Имплант только регистрировал данные, обрабатывал информацию и иногда перегревался, вызывая головные боли и бессонницу. Но он не мог объяснить Каю, почему он видит лес, почему слышит чужой голос и почему его тело помнит запах мокрой листвы, которого не было в городе.

Кай подошёл к окну и посмотрел в серую стену, которая закрывала от него весь мир.

— Это не сбой, — сказал он наконец, и голос его прозвучал тихо, почти шёпотом. — Это не просто сбой. Это реально. Я чувствую это.

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя маленькие, полукруглые следы. Боль была настоящей, живой, она соединяла его с реальностью, которая сейчас казалась более зыбкой, чем тот лес, в котором он только что был.

— Если это реально, — сказал он себе, — значит, я должен понять, что это. Кто она. Где этот лес. И почему он снится мне.

Он повернулся к дивану, где всё ещё лежал его планшет, и подошёл к нему, открывая файл, в котором он вёл заметки по делу. Споры. Вырванные чипы. Странные пятна на груди. И теперь — лес. Голос. Женщина, которая разговаривала с вороном.

4

ГЛАВА 3. «Первая ночь: что это было?»

Она не хотела засыпать.

Это была странная, новая мысль для Аэрин. Всегда, сколько она себя помнила, сон был её убежищем, её личным пространством, куда не могли добраться старейшины со своими упрёками, Торн со своими насмешками и даже Гниль, которая медленно, но верно пожирала лес. Сон был местом, где она могла забыться, где её тело отдыхало, а сознание блуждало в безопасных, знакомых лабиринтах. Поляны, залитые лунным светом, ручьи, в которых плескалась серебряная рыба, старые дубы, под которыми она сидела в детстве и читала свитки о травах. Сны были её домом внутри дома.

Но сегодня она боялась их.

Потому что прошлая ночь уже подарила ей тот странный, пугающий мир, где не было леса, где пахло не землёй и мхом, а железом и чем-то чужим, горьким, и где она вдруг оказалась в теле, которое не принадлежало ей. Ей не нужен был второй такой сон. Она хотела просто провалиться в тёмную, пустую бездну, которая не помнит снов, не хранит воспоминаний и не показывает ей того, чего она не должна видеть.

Но она понимала, что это не работает так. Сны приходят сами. Они не спрашивают разрешения.

— Брынза, — сказала она, сидя на краю кровати и глядя на ворона, который уже устроился на своём любимом месте на подоконнике, — ты будешь меня сторожить? Если я начну кричать во сне, клюнь меня в нос.

Брынза приоткрыл один глаз, посмотрел на неё с выражением, которое можно было перевести только как «ты серьёзно?», и снова закрыл его, демонстративно повернувшись к ней спиной.

— Ты невыносим, — сказала Аэрин. — Ты единственный, кто меня слушает, и ты даже не умеешь защитить меня от кошмаров.

«Кар», — недовольно каркнул ворон, как бы говоря: «Я защищаю тебя от куда более страшных вещей, например, от плохого чая».

— Ладно, — вздохнула Аэрин, ложась на кровать и натягивая одеяло до подбородка. — Ладно. Это просто сон. Просто сон. Я проснусь, и всё будет хорошо. И никаких чужих миров. И никаких... — она запнулась, пытаясь подобрать слово, — ...железных городов.

Она закрыла глаза и постаралась дышать ровно.

Сон пришёл не сразу, но он пришёл. Сначала была просто темнота. Густая, тёплая и уютная, как материнское объятие. Потом по краям этой темноты начали мерцать огоньки. Они пульсировали, как больной нерв, и с каждым миганием становились всё ярче, всё настойчивее, пока не вытеснили темноту полностью.

Аэрин открыла глаза и поняла, что стоит.

Она стояла на чём-то твёрдом, гладком, и это что-то было не землёй, а чем-то искусственным, ровным, словно отполированным. Она опустила взгляд и увидела под ногами гладкую, зеркальную поверхность. Бледно-серую, с едва заметными линиями, которые складывались в геометрический узор. Это был пол. Из какого-то чужого, незнакомого материала.

Она подняла голову. Вокруг неё был мир, которого она никогда не видела и не могла себе представить.

Стены, такие же гладкие, как пол, но они не были тёплыми, не были живыми. Они пропускали свет. Холодный и резкий свет, который слепил глаза и не давал расслабиться. Вместо деревьев какие-то тонкие металлические столбы, уходящие вверх, к потолку, который был слишком высоким, слишком ровным и совершенно не похожим на небо. Вместо листьев и веток — переплетение трубок, проводов, панелей, которые мерцали зелёными и синими огоньками, как глаза ночных зверей.

Аэрин сделала шаг назад и наткнулась на что-то твёрдое и шероховатое. Она обернулась и увидела стену. Стеклянную, прозрачную, за которой виднелись силуэты. Другие создания. Существа, похожие на эльфов, но в то же время непохожие. У них не было острых ушей. У них не было длинных волос. Они носили странную одежду. Строгую, одинаковую, без цвета и узора, как будто кто-то решил одеть их всех в одно и то же, чтобы они не выделялись. Они сидели за маленькими столами, на которых стояли странные прямоугольные панели, и смотрели на них с застывшими, пустыми лицами.

Люди. Она вспомнила это слово откуда-то из детских сказок. Существа, которые живут в другом мире, в мире без магии, в мире железа и камня. Но она никогда не думала, что они существуют на самом деле. И что они выглядят так... пугающе.

— Где лес? — прошептала она, чувствуя, как паника сдавливает горло. — Где деревья? Где мой дом?

Она оглянулась, пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть какой-то ориентир, но вокруг неё был только этот чужой, холодный мир, который не желал давать ответы.

А потом она поняла, что не чувствует воздуха. Здесь воздух был другим. Сухим, чистым и стерильным, но в нём не было жизни. Он не шевелил листья, не нёс запахи, не давал ощущения, что ты часть чего-то большего. Он просто был. И это делало его чужим, почти враждебным.

— Где мои уши? — спросила она, и голос её сорвался.

Она подняла руки и коснулась головы. Там, где должны были быть её острые, тонкие уши, привычные и родные, там была пустота. Гладкая, мягкая кожа, как у всех вокруг, и никаких лопастей, которые так раздражали её в реальности, но которые были частью её, частью того, кто она есть.

— Где мои уши?! — закричала она, и крик вырвался из неё такой силы, что несколько существ обернулись и посмотрели на неё с удивлением и лёгким испугом.

Она не обратила на них внимания. Она снова ощупала виски, там было пусто. Она провела пальцами по тому месту, где должны были быть длинные, заострённые кончики, но там была только ровная, человеческая форма.

— ГДЕ МОИ ЛОПАСТИ?! — завопила она во весь голос, не в силах сдерживаться.

Существа вокруг неё замерли. Кто-то открыл рот, кто-то отшатнулся, а кто-то просто смотрел на неё с выражением, которое можно было описать только как «этот псих снова сломался». Аэрин не понимала их. Она не понимала, где она, кто она в этом теле, и почему она вдруг стала той, у кого нет ушей.

— Это сон, — сказала она себе, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Это просто сон. Я сплю. Я сейчас проснусь. Я сейчас вернусь в свой дом, к Брынзе, к моему лесу...

Она закрыла глаза, чтобы не видеть этот чужой мир, чтобы не ощущать этот чужой воздух, чтобы не слышать этот чужой голос, который она слышала внутри, мужской, усталый, с лёгкой хрипотцой. Она не знала, как зовут его, но она чувствовала, что это он. Тот, кто был здесь, в этом теле, когда она спала. И сейчас она была в нём. В его теле. В его мире.

— Я сейчас проснусь, — прошептала она, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Я сейчас проснусь...

Сон растворился, как дым на ветру.

Аэрин открыла глаза и уставилась в знакомый деревянный потолок. Над ней были балки, покрытые тонким слоем паутины, и в углу висела связка сушёных трав, которую она собиралась убрать неделю назад. Всё было на месте. Всё было родным. Лес за окном шумел, приветствуя её своим привычным, успокаивающим звуком, и где-то вдалеке пела птица. Настоящая, живая, эльфийская птица, которая не знала, что такое железо и стекло.

Аэрин поднесла руки к голове и коснулась висков.

Уши были на месте. Острые, тонкие, слегка изогнутые, такие же, какими они были всегда. Она провела пальцами по их кончикам, чувствуя знакомую, почти родную текстуру, и выдохнула с облегчением, которое было так велико, что у неё перехватило дыхание.

— Слава предкам, — прошептала она, не открывая глаз. — Вы на месте.

Она села на кровати, оглядывая комнату. Всё было по-прежнему: стол с недопитым чаем, полка с травами, Брынза, который сидел на подоконнике и смотрел на неё с выражением искреннего любопытства, как бы спрашивая: «Ну что, ты выжила?»

— Я выжила, — ответила она ему, хотя он не задавал вопроса. — Я выжила, я проснулась, и я больше никогда не буду спать. Никогда.

«Кар», — сказал Брынза с сомнением.

— Я серьёзно, — сказала Аэрин, вставая и подходя к зеркалу, которое висело на стене. — Я больше не хочу видеть этот мир. Я хочу забыть его. Я хочу думать о чём-то другом. О травах. О лесе. О старейшинах, которые бесят меня своими приказами. О чём угодно, только не об этом.

Она остановилась перед зеркалом и посмотрела на себя. Рыжие, спутанные волосы, зелёные глаза, бледное лицо и уши. Её уши. Длинные, острые, с лёгким изгибом, который делал её непохожей на всех остальных. Она провела пальцами по их кончикам и тихо, почти ласково, прошептала:

— Вы на месте. Слава предкам.

Она сделала шаг назад, вздохнула и провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него остатки того сна.

— Ну всё, — сказала она громко, обращаясь к комнате, к ворону, к лесу за окном. — Я сошла с ума. Лес меня добил. Этот металлический город, эта железная коробка, эти люди без ушей, всё это было в моей голове. Значит, я окончательно свихнулась.

Брынза каркнул, перелетая с подоконника на стол, и уставился на неё с выражением, которое можно было прочитать как «ты всегда была свихнутой, это не новость».

— Спасибо, — сказала Аэрин, глядя на него. — Ты очень поддерживаешь меня. Как всегда.

Ворон одобрительно мотнул головой и постучал клювом по столу, напоминая о том, что завтрак ещё не подан.

Аэрин покачала головой, усмехнувшись. Она всё ещё чувствовала холод того мира, всё ещё слышала этот чужой голос, который звучал в её голове, и он не был её собственным.

«Это был сон, — сказала она себе, стараясь не думать о нём. — Просто сон. Мне просто нужно перестать думать об этом. И тогда он не вернётся».

---

Он не хотел засыпать. Это была новая, странная мысль для человека, который последние три года спал урывками, между отчётами и допросами, между чашками кофе и бессонными ночами. Сон всегда был для него не роскошью, а необходимостью, той самой скучной, обязательной частью жизни, которую он терпел, как неизбежное зло. Он ложился, закрывал глаза, проваливался в темноту и просыпался через несколько часов. Без сновидений и воспоминаний, без всякого следа того, что происходило в его сознании, пока тело отдыхало.

Но теперь сон стал другим. Теперь он был не пустотой, а дверью. Дверью, которая открывалась в чужой мир, и он не знал, как её закрыть.

Кай лежал на диване, глядя в потолок, и чувствовал, как его веки становятся тяжёлыми, как сознание начинает плыть, как реальность вокруг него начинает таять, уступая место чему-то другому, более живому и пугающему.

— Только не лес, — прошептал он, пытаясь удержать себя в сознании. — Только не этот лес. Я хочу просто спать. Без всего этого...

Но сон не спрашивал разрешения. Он просто накрыл его, как волна, и Кай провалился в темноту, которая мгновенно сменилась светом. Странным, зелёным, рассеянным светом, словно он смотрел на мир сквозь листву.

Он стоял в лесу.

Но это был не тот лес, который он видел прошлой ночью. Не тот, где пахло Гнилью и было темно, тревожно и враждебно. Этот лес был другим, более живым, более тёплым, наполненным светом, который пробивался сквозь кроны деревьев, оставляя на земле золотистые пятна, похожие на монетки. Воздух здесь был влажным, но не тяжёлым, а чистым и свежим, как после дождя. Пахло мятой и мокрой корой.

Кай сделал шаг вперёд и понял, что его тело чувствует себя странно. Не так, как обычно.

Во-первых, он был лёгким. Не тем странным, сновидческим ощущением невесомости, когда кажется, что ты паришь над землёй, нет, он был лёгким в буквальном смысле. Его руки и ноги двигались с неожиданной грацией и плавностью, которой у него никогда не было. Он всегда был неуклюжим, вечно спотыкался, задевал углы, ронял вещи, но здесь его тело двигалось так, будто оно знало каждую травинку, каждую кочку, каждую ветку, которая могла бы преградить путь.

Во-вторых, он был… другим.

Кай поднял руки и уставился на них с ужасом, граничащим с шоком. Руки были тонкими, изящными, с длинными пальцами и бледной кожей, на которой не было ни единой царапины или шрама. Он провёл пальцами по своему лицу и почувствовал гладкую, нежную кожу, тонкие скулы и… длинные, острые уши. Он дотронулся до них и они отозвались лёгким покалыванием, таким чувствительным, что он отдёрнул руку, словно обжёгся.

— Что за… — начал он, но голос, который вырвался из его горла, был не его. Он был женским. Низким, но определённо женским. И этот голос звучал так, будто он принадлежал кому-то другому. Кому-то, кто жил здесь, в этом лесу, и кто был частью этого мира.

Кай замер, пытаясь осознать происходящее. Он стоял в лесу. Он был женщиной. С рыжими волосами, которые падали на плечи, длинными, как языки пламени. С острыми ушами, которые чувствовали каждый звук вокруг. Шелест листьев, далёкое пение птиц, даже тихое, почти незаметное дыхание мха под ногами.

«Я не я, — подумал он. — Я кто-то другой. И этот кто-то — женщина. В лесу.».

Он попытался говорить, но язык не слушался. Вместо привычных слов из его горла вырвалась бессвязная смесь звуков, гортанных, мелодичных, но совершенно непонятных. Эльфийский. Кай не знал этого языка, но его тело и его сознание, они знали. Они говорили на нём свободно, будто это был их родной язык. Он слышал, как из его уст вылетают слова, которых он никогда не учил, и это было пугающе и захватывающе одновременно.

— Каррр! — раздалось прямо над ухом.

Кай подскочил от неожиданности, поворачиваясь. На ветке, почти у его лица, сидел большой, чёрный ворон с блестящими умными глазами. Он наклонил голову, посмотрел на Кая и каркнул снова, на этот раз требовательно, как будто ждал чего-то.

— Я… что? — сказал Кай, пытаясь ответить на человеческом, но снова услышал мелодичный, певучий звук, который не имел никакого отношения к языку, на котором он говорил всю жизнь. — Я не понимаю, что ты говоришь.

Ворон снова каркнул, уже с явным недовольством. Он переступил с лапы на лапу и тряхнул головой, словно говоря: «Ты что, оглохла? Я требую еду».

— Ты… ты ворон, — сказал Кай, чувствуя, как его мозг отказывается принимать реальность. — Ты не умеешь говорить. Ты просто птица. Я не должен тебя понимать.

Но он понимал. Не слова, слова были просто карканьем, но интонации, жесты, движения, всё это было настолько ясным, настолько очевидным, что он не мог не понять. Ворон требовал завтрак. Он был недоволен тем, что его игнорируют. И он явно считал, что Кай (или та, чьим телом он сейчас владел) обязана накормить его, потому что она всегда это делала.