скачать книгу бесплатно
На экране заходится в диком крике компания бэк-вокалистов, их партия перемежается мощными ударами большого барабана «бух! бух! бум!!!». В центр изображения выдвигается физиономия солиста – гладкая, с сияющими полными губами, густыми изогнутыми бровями, бахромой ресниц вокруг невыразительных глаз и пышными бакенбардами, стекающими на могучую шею, торчащую из воротника черной кожаной куртки.
Бум! …
Бум! …
Бум! …
Вдруг, вместо ожидаемого последнего «бум!» (телевизор в доме Смитти оснащен звуковой системой последней марки, которая способна транслировать самые пугающие тембры), вступает солист. Женский голос или же мужской – понять невозможно! Подчиняясь ритму большого барабана, он выкрикивает текст: «Ееее, прижмись ко мне… Ееее, поцелуй меня… Ееее, я люблю тебя…» Камера отходит назад и показывает солиста во весь рост и в движении – тот виляет задом, словно пытается ухватить ягодицами маленький набалдашник дверной ручки, прибитой к раскачивающемуся метроному. Восторженный рев и писк заставляет камеру скользнуть к первым рядам зала, забитым толпой девиц, терзаемых тугими судорогами желания. Языки вывалились наружу, корявые ручонки тянутся к сцене, на которой беснуется их кумир. Камера вновь бросается к солисту, который (так, вероятно, задумано режиссером передачи) едет на воображаемом велосипеде, у которого руль снует вперед и назад, а седло, вместе с седоком, то прыгает вверх, то резко опускается вниз, при этом бешено вращающиеся педали взлетают много выше самого велосипеда.
Смитти протягивает руку, хватается за блок управления и вырубает телевизор, издав глубокий вздох:
– О господи!
Херб, сидящий в своем кресле с закрытыми глазами, произносит:
– Грандиозно!
– Что именно?
– У этого типа есть кое-что для всех.
– Тебе это нравится?
Смитти делает ударение на последнем слове.
– Разве я сказал «нравится»? – спрашивает Херб, открыв глаза и посмотрев на соседа с напускной свирепостью в глазах. – И, пожалуйста, никому не говори, что я так сказал.
– Но ты же что-то сказал!
– Я сказал «грандиозно», если позволишь.
– Позволяю.
– И я сказал, что у этого типа есть кое-что для всех. Нечто соблазнительное.
– Писки.
Херб смеется.
– Слушай, хотя я всего лишь специалист по копирайтингу, – говорит он, – но мне все это понятно. Да, писки пискам рознь. Но те, кем движет скрытая или латентная гомосексуальность, видят в нем объект своей страсти. И молодые бычки, копирующие его прическу и наряд – тоже. А еще пожилые тетки. Больше всего заводятся, конечно, именно пожилые тетки. Они западают на его детское личико и цветочные глазки!
Он пожимает плечами и повторяет:
– Да, что-то здесь есть для всех.
– Ты забыл упомянуть своего старого приятеля Смитти, – говорит Смитти.
– Ну что ж, каждому из нас нужен не только объект любви, но и объект ненависти.
– Ты не шутишь, Херб?
– Нисколько.
– Когда ты такой, ты меня беспокоишь, приятель, – говорит Смитти.
– Какой такой?
– Слишком серьезный.
– Это плохо?
Смитти качает головой и говорит:
– Это к работе мужчина должен относиться серьезно. А вот все остальное – чувства, эмоции… Все это чушь.
– А если он будет серьезно относиться к чувствам, что тогда?
– Сгорит от неудовлетворенности, – отвечает Смитти, глядя на приятеля взглядом старой мудрой совы, и продолжает:
– Ну, представь. Человек работает в рекламе, относится к делу серьезно, изучает разные там товары и продукты, их свойства. Даже подписывается на специальные издания. Планирует достичь мирового успеха. Что-то там в связи с этим думает себе, переживает. А потом – раз, и все пролетает. Можно ли серьезно относиться к таким переживаниям?
– Опусти свой большой пистолет, Смитти, – говорит Херб. Он улыбается, но видно, что ему несколько не по себе – он бледен.
– В одном не повезло, повезет в другом, – говорит он. – Вот к чему нужно относиться серьезно.
– А все остальное – чушь?
– Все остальное – чушь.
Смитти показывает на телевизор.
– Мне это страшно не нравится. И никому не понравится.
Именно тогда до Херба доходит, кто спонсировал это рок-н-рольное телешоу. Конкурент. Главный конкурент Смитти. О господи! Мне бы вовремя заткнуться! Черт побери мой грязный язык! Жаль, со мной нет Джанетт! Она бы сразу все поняла.
И Херб произносит:
– Я же говорил, что мне не нравится это вшивое шоу.
– Если бы ты это сказал до того, как развел свою мелкую философию, Херби, я бы тебя понял, – отвечает Смитти.
Он берет пустой стакан Херба и отправляется наполнить его. Тот сидит и думает о трудной судьбе рекламщика. Первое правило для человека, работающего в этом бизнесе: потребитель всегда прав. Правило второе: найди способ соблазнить всех, независимо от пола и возраста – и мир будет лежать у твоих ног. Херб смотрит на потухший глаз телевизора и понимает – этот парень почти нашел то, что для этого нужно.
– Нет, плохо мне. Настоящий плохо, – сказал Чарли Джонс.
Он понимал, что, хотя и говорит по-ледомски, но делает это как иностранец – обороты родного, английского языка самым причудливым образом вторгаются в его речь.
– Понимаю, – сказал Филос.
Он прошел в комнату и остановился возле одной из торчащих из пола грибовидных конструкций. Филос поменял наряд, и теперь предстал перед Чарли в одеянии, основу которого составляли оранжево-белые крылышки, поднимавшиеся над плечами на каких-то невидимых опорах и свободно трепыхавшиеся за спиной; помимо крылышек на Филосе был только двусмысленно миниатюрный шелковый «спорран» и легкие сандалии, в тон крылышкам. Остальные части его крепко сбитого тела оставались неприкрытыми.
– Можно присесть? – спросил он.
– Конечно, конечно, – проговорил Чарли. – Ты просто не понимаешь…
Филос насмешливо приподнял брови. Брови были густыми и казались вытянутыми в одну прямую линию, но когда он двигал ими, оказывалось, что они могут выглядеть как пушистые кромки пологой двускатной крыши.
– Ты же дома, – продолжил Чарли.
Ему вдруг показалось, что Филос, чтобы успокоить гостя, собирается взять его за руку, и Чарли напрягся. Но тот не стал этого делать, ограничившись тем, что вложил максимум сочувствия в голос.
– Ты тоже скоро будешь дома, не беспокойся.
Чарли поднял голову и внимательно посмотрел на Филоса. Тот выразился вполне однозначно, и тем не менее…
– Ты имеешь в виду, меня отправят назад?
– Я не могу ответить на этот вопрос. Сиес…
– Я задаю вопрос тебе, а не ему. Могут меня послать домой?
– Когда Сиес…
– Я буду иметь дело с Сиесом, когда придет время. Ответь мне ты: меня пошлют назад или нет?
– Могут, но…
– Что значит «но», черт возьми?
– Ты можешь и не захотеть.
– Но почему?
– Прошу тебя, – заговорил Филос, и крылышки за его спиной затрепетали, – не сердись. Прошу! Я знаю, у тебя есть неотложные вопросы, на которые ты хочешь получить ответ. Что делает их неотложными, так это то, что в твоей голове уже есть готовые ответы, и ты их хочешь услышать. Пока ты не получишь эти ответы, ты будешь злиться все больше и больше. Но некоторые из этих ответов, которые ты заранее сложил, не имеют ничего общего с реальностью. А некоторые вопросы… лучше не задавать.
– Это кто же так решит?
– Ты сам! Когда ты узнаешь нас получше, то согласишься со мной.
– Черта с два! Но давай, для начала, попробуем. Ты ответишь на мои вопросы?
– Конечно, если смогу.
И вновь Чарли ощутил, насколько отличается ледомский от английского. Сказав «если смогу», Филос одновременно дал понять – «если мне будет позволено». Хотя, может быть, он просто хотел сказать: «Если у меня будет достаточно информации»? Поразмышляв над этим пару мгновений, Чарли задал свой первый вопрос:
– Как далеко вперед вы ушли? – спросил он.
– Что ты имеешь в виду? – вопросом на вопрос ответил Филос.
– Именно это и имею. Вы забрали меня из прошлого. Из какого времени, конкретно?
Филос совершенно искренне развел руками.
– Ты не знаешь? Или никто не знает?
– Если исходить из того, что говорит Сиес…
– Стоп! Ты прав, – воскликнул Чарли почти с отчаянием в голосе. – Некоторые вопросы должны дождаться своего часа – пока я не увижусь с Сиесом.
– Ты опять злишься.
– Нет! Я все еще злюсь.
– Послушай, – сказал Филос, наклонившись вперед. – Мы – новые люди. Мы – ледомцы. Ты должен это понять. И ты должен понять, что мы не можем исчислять время так, как это делали вы. Ваши месяцы, годы и прочие единицы исчисления не имеют к нам никакого отношения. Для нас это – пустой звук. И тебе не стоит думать об этом – ведь твой мир прекратил свое существование, и остался только наш.
Чарли побледнел.
– Ты сказал, что он прекратил существование?
Филос с печалью на лице пожал плечами:
– Мне кажется, ты догадывался…
– О чем я догадывался? – выпалил Чарли и вдруг, почти жалобно, проговорил:
– Но как? А я думал, что, может быть… кто-нибудь, совсем старый…
Удар, полученный Чарли, распался на множество ударов – лица Рут, Лоры, мамы замелькали перед его взором, медленно, одно за другим, погружаясь в темноту.
– Сиес же сказал тебе, что ты сможешь вернуться и вновь стать тем, кем ты был рожден, – проговорил Филос.
Некоторое время Чарли молча сидел, после чего обвел взглядом открывающиеся ему из окна виды Ледома.
– Правда?
В его голосе сквозили интонации ребенка, которому обещали невозможное.
– Но ты отправишься домой, – Филос покачал головой, – зная то, что ты узнаешь от нас.
– Ну и черт с ним! – воскликнул Чарли. – Главное – домой!
Но вдруг ужас, глубокий и ранее неведомый, охватил его, ворвался в его дыхание, биение его сердца. Знать о том, что наступит конец, знать, как и когда это произойдет! Быть единственным из всех, кто знает, что их мир погибнет – окончательно и бесповоротно! Лежать рядом с теплым телом Лоры и – знать это! Покупать в киоске любимую мамину газету, каждому слову которой она безоговорочно верит – и знать это! Проходить мимо церкви, видеть как новоиспеченная невеста в белых шелках счастливо улыбается, прижимаясь к своему избраннику под восторженный рев автомобильных рожков, и знать это!
И ледомцы собираются сообщить ему, когда и как рухнул его мир?
– Вот что я скажу, – проговорил Чарли хрипло. – Вы просто отправите меня назад, ни слова не сказав о том, когда и что произойдет с моим миром, хорошо?
– Торгуешься? – усмехнулся Филос. – Тогда тебе придется кое-что сделать и для нас.