инсомния

– Ты один из тех богачей которые купили экскурсию «стань бездомным в Праге»?

Произнесла я. Он покачал головой и сказал то, что я так и не смогла понять… Лабрадор перебрался ко мне и положил морду на колени. – Нет никаких слов, кроме прикосновений. Я заглянула в глаза своего друга, что же такое счастье… Ямочки на щеках, и пальцы, которые не переставали гладить пса, под ногтями, которых забилась грязь. Быть чистым нужно первым делом внутри, и мой друг вырвавший из себя хребет, точно знал, что такое чистота, нисколько не смущался криков доносившиеся из бара. «Вот и итальянцы». Сказал он, улыбнулся и показал на стену. Живые люди словно духи…они исчезают на рассвете, перед тем как взойдет солнце. Солнце которое в любой стране одинаковое, но греет сердце по разному… Обогреватель, мой друг вытащил его пару минут назад из прилавка винного магазинчика. Ничего не было, кроме дыхания, и запаха пыли. Ко всему привыкаешь очень быстро. В моей голове ожила картина что я видела на Карловой площади, парень так крепко держал бутылку алкоголя, и шаркал ногами будто старик, куда крепче, чем девушку что шла с ним рядом, такая потерянная… будто лишилась зрения, но могла идти на звук его шаркающих шагов, не зная куда и зачем… «Все мы идем вперед! Všichni tam!» – сказала я на своем исковерканном чешском и поднесла руки к обогревателю. «Впереди ничего нет, большое поле». – сказал он мне в ответ. Большое поле… Подумала я, согретое солнцем, на котором так хочется лечь и раскинуть руки, забыть свое имя и исчезнуть вместе с заходом солнца. Перешагнуть память, пережить память. Дышать чуть спокойнее. Именно здесь, в этом сне, с ним рядом, это получается у меня лучше всего. Дышать чуть спокойнее… Без жадности поглощать кислород и пыль. Отогреваться в винном магазине, грел мое сердце, словно я пыталась встать в полный рост в кукольном домике. Как можно дышать свободно?! Никто не объяснял, ни в детстве, ни в юности, что значит дышать свободно? Не оглядываться на весь мир через свое плечо, как та бездомная пара… «Нет, нет». «Ne, ne». Он начал жестикулировать и снова произнес: «Ne, ne». Я не понимала, что он пытался мне сказать. Я смотрела на его линии на руках… Ни за что на свете он не променяет свою заброшенную винную лавку на постель, которую придется взять в кредит. Он не променяет свою свободу ни на один угол дома. И в тот день, когда я снова увижу Прагу, когда снова вернусь на Карлов мост, именно в тот день, в день, когда я не увижу его там! Моё сердце… Именно в тот день, когда я не дождусь его на Карловом мосту, значит, он умер. Мне так страшно от этой мысли… Он вышел из двери так незаметно, даже не думая о том, что я боюсь его смерти. Того, что его не будет больше в этом мире… Словно краска на стенах не отреставрированных домов свалилась с моего сердца, негодного для того, чтобы встать с ним рядом на колени, хотя бы на одну чертову секунду, которую я не способна постичь. Сесть напротив и вырваться из толпы прохожих, перегоняющих друг друга, из толпы одиночек, чьи руки прибиты к стропам, на которых он когда-то висел. Чертову секунду, испытать которую мне не хватило духа. Не хватило чувств – заблуждение о собственной свободе, которой во мне нет. Бродя по своей бездомной жизни… Кто я, мой милый друг? Человек? Который спокойно ждет своего часа, давно смирившись, что вместо своей смерти стоит бояться собственного бездействия, собственной ничтожности, способной лишь привезти лишь пару фотографий и через неделю стухшие, словно фрукты, эмоции. «Я здесь»! Произносил он. И звал меня с собой. По темным улочкам. Вперед, как я и желала… К самому дешевому бару, где рады каждому, у кого есть хотя бы 10 крон на бокал пива. Кто не прочь встать из-за стола и взять гитару, сыграть своими руками мелодию, которую он разучил когда-то давно. Мой друг смеялся, нисколько не стесняясь того, что у него ничего нет, лабрадор смирно лег возле двери. И слушал колыбельную… Мой друг держал прямо спину и знал лишь бы оставаться живым… Обнимать пустоту, свою пустоту, только что вскрытую во мне… Обнимать пустоту так, чтобы оставить на сердце клеймо длинной в его жизнь. Святой Ян. Чудо, подаренное на Карловом мосту, чью улыбку не выставят в музее Лувра, чья улыбка не вырастит новое поколение, подобное тем, кто не перестает игнорировать собственную ничтожность в сравнении с теми, чьи корни уходят вглубь до нашей эры, но имеют следы на нашей плоти… Национальность на нуле, когда каждый тянет и без того уже порванное одеяло на себя. Я обнимаю пустоту, часть себя, уничтоженную увиденным, без всякого желания спуститься по лестнице богатства, без всякого желания взобраться на лестницу любви. «Живи, мой друг…» Под тень заходящего солнца в заброшенном винном магазине, под довольный взгляд насытившегося пса, под громкий смех итальянцев. Живи, мой друг, так, словно ты обрел свое бессмертие, под звук проходящих ног туристов в разноцветной обуви, которые ты видел четче, чем их лица. Живи, мой друг, так же ярко, как ты останешься жить в моем сердце. Живи, словно то, как светятся твои глаза, и есть святой, который освещает мрачные закоулки города, которого касалась ладонь каждого туриста на Карловом мосту, но не притрагивалась к плоти. Мой друг, прикоснуться бы к твоему лицу так же спешно и жадно, как туристы касаются святого Яна Непомуцкого. В винной лавке наступила ночь, он подкурил самокрутку от уже истлевшей свечи, выкурил в три затяжки и лег рядом с лабрадором. «Завтра нас ждет новый день, приятель».

…На остановке Кавалирка кричал бездомный, его нога волочилась за ним следом, точно так же, как и ненависть к окружающим. Пока что у него еще есть голос, который не давал покоя ни прохожим, ни постояльцам гостиницы, ни даже продавцу, рядом с которым он расположился. Он орал на всех, кто проходил мимо. Он орал и протягивал руки – он будил как мог людей, у которых было по две ноги, но на своей одной он передвигался не менее быстро. Одноногий бездомный допрыгал до парковки и вытащил из-под машины полуторалитровую бутылку со смесью салатового цвета, сделал большой глоток и взял ее подмышку. Никто и кроны не кинул старику, который требовал внимания и денег, которые подают за представление. Люди, стоящие на остановке, оглядывались и снова возвращались к своим мыслям, к своим делам в ожидании трамвая. Через две минуты все, кто был на остановке, исчезли за дверью 9-го маршрута. Бездомный уселся на бордюр остановки, водители машин слегка поворачивали руль, чтобы объехать старика, который грозил им кулаками и что-то выкрикивал вдогонку… В моем номере разговаривал телевизор, пытаясь сообщить новости о людях, чьи галочки с росписями падают в урну для голосования. Ни меня, ни моего друга, спящего в винной лавке, ни даже одноногого старика, который еще сидел на бордюре, не волновало, кто и как поделит землю, по которой мы все ходим. Перед моими глазами предстала совсем другая картина. Как два человека спешат к берегам Крыма, чтобы утолить давно мучающую жажду солнца и спокойствия. Жажду уединения среди черного моря, чей берег заполнен камнями и звуком волн. Между этими двумя людьми нет расстояния и мыслей, ничего, кроме сцепленных ладоней. Кроме чувств. Искренних чувств. И точно такого же безразличия к тому, кому же достанется Крым.

.