инсомния

- Ты один из тех богачей которые купили экскурсию «стань бездомным в Праге»?

Произнесла я. Он покачал головой и сказал то, что я так и не смогла понять… Лабрадор перебрался ко мне и положил морду на колени. — Нет никаких слов, кроме прикосновений. Я заглянула в глаза своего друга, что же такое счастье... Ямочки на щеках, и пальцы, которые не переставали гладить пса, под ногтями, которых забилась грязь. Быть чистым нужно первым делом внутри, и мой друг вырвавший из себя хребет, точно знал, что такое чистота, нисколько не смущался криков доносившиеся из бара. «Вот и итальянцы». Сказал он, улыбнулся и показал на стену. Живые люди словно духи...они исчезают на рассвете, перед тем как взойдет солнце. Солнце которое в любой стране одинаковое, но греет сердце по разному… Обогреватель, мой друг вытащил его пару минут назад из прилавка винного магазинчика. Ничего не было, кроме дыхания, и запаха пыли. Ко всему привыкаешь очень быстро. В моей голове ожила картина что я видела на Карловой площади, парень так крепко держал бутылку алкоголя, и шаркал ногами будто старик, куда крепче, чем девушку что шла с ним рядом, такая потерянная… будто лишилась зрения, но могла идти на звук его шаркающих шагов, не зная куда и зачем... «Все мы идем вперед! Všichni tam!» — сказала я на своем исковерканном чешском и поднесла руки к обогревателю. «Впереди ничего нет, большое поле». — сказал он мне в ответ. Большое поле... Подумала я, согретое солнцем, на котором так хочется лечь и раскинуть руки, забыть свое имя и исчезнуть вместе с заходом солнца. Перешагнуть память, пережить память. Дышать чуть спокойнее. Именно здесь, в этом сне, с ним рядом, это получается у меня лучше всего. Дышать чуть спокойнее... Без жадности поглощать кислород и пыль. Отогреваться в винном магазине, грел мое сердце, словно я пыталась встать в полный рост в кукольном домике. Как можно дышать свободно?! Никто не объяснял, ни в детстве, ни в юности, что значит дышать свободно? Не оглядываться на весь мир через свое плечо, как та бездомная пара... «Нет, нет». «Ne, ne». Он начал жестикулировать и снова произнес: «Ne, ne». Я не понимала, что он пытался мне сказать. Я смотрела на его линии на руках... Ни за что на свете он не променяет свою заброшенную винную лавку на постель, которую придется взять в кредит. Он не променяет свою свободу ни на один угол дома. И в тот день, когда я снова увижу Прагу, когда снова вернусь на Карлов мост, именно в тот день, в день, когда я не увижу его там! Моё сердце... Именно в тот день, когда я не дождусь его на Карловом мосту, значит, он умер. Мне так страшно от этой мысли… Он вышел из двери так незаметно, даже не думая о том, что я боюсь его смерти. Того, что его не будет больше в этом мире... Словно краска на стенах не отреставрированных домов свалилась с моего сердца, негодного для того, чтобы встать с ним рядом на колени, хотя бы на одну чертову секунду, которую я не способна постичь. Сесть напротив и вырваться из толпы прохожих, перегоняющих друг друга, из толпы одиночек, чьи руки прибиты к стропам, на которых он когда-то висел. Чертову секунду, испытать которую мне не хватило духа. Не хватило чувств — заблуждение о собственной свободе, которой во мне нет. Бродя по своей бездомной жизни... Кто я, мой милый друг? Человек? Который спокойно ждет своего часа, давно смирившись, что вместо своей смерти стоит бояться собственного бездействия, собственной ничтожности, способной лишь привезти лишь пару фотографий и через неделю стухшие, словно фрукты, эмоции. «Я здесь»! Произносил он. И звал меня с собой. По темным улочкам. Вперед, как я и желала... К самому дешевому бару, где рады каждому, у кого есть хотя бы 10 крон на бокал пива. Кто не прочь встать из-за стола и взять гитару, сыграть своими руками мелодию, которую он разучил когда-то давно. Мой друг смеялся, нисколько не стесняясь того, что у него ничего нет, лабрадор смирно лег возле двери. И слушал колыбельную... Мой друг держал прямо спину и знал лишь бы оставаться живым... Обнимать пустоту, свою пустоту, только что вскрытую во мне... Обнимать пустоту так, чтобы оставить на сердце клеймо длинной в его жизнь. Святой Ян. Чудо, подаренное на Карловом мосту, чью улыбку не выставят в музее Лувра, чья улыбка не вырастит новое поколение, подобное тем, кто не перестает игнорировать собственную ничтожность в сравнении с теми, чьи корни уходят вглубь до нашей эры, но имеют следы на нашей плоти... Национальность на нуле, когда каждый тянет и без того уже порванное одеяло на себя. Я обнимаю пустоту, часть себя, уничтоженную увиденным, без всякого желания спуститься по лестнице богатства, без всякого желания взобраться на лестницу любви. «Живи, мой друг...» Под тень заходящего солнца в заброшенном винном магазине, под довольный взгляд насытившегося пса, под громкий смех итальянцев. Живи, мой друг, так, словно ты обрел свое бессмертие, под звук проходящих ног туристов в разноцветной обуви, которые ты видел четче, чем их лица. Живи, мой друг, так же ярко, как ты останешься жить в моем сердце. Живи, словно то, как светятся твои глаза, и есть святой, который освещает мрачные закоулки города, которого касалась ладонь каждого туриста на Карловом мосту, но не притрагивалась к плоти. Мой друг, прикоснуться бы к твоему лицу так же спешно и жадно, как туристы касаются святого Яна Непомуцкого. В винной лавке наступила ночь, он подкурил самокрутку от уже истлевшей свечи, выкурил в три затяжки и лег рядом с лабрадором. «Завтра нас ждет новый день, приятель».

...На остановке Кавалирка кричал бездомный, его нога волочилась за ним следом, точно так же, как и ненависть к окружающим. Пока что у него еще есть голос, который не давал покоя ни прохожим, ни постояльцам гостиницы, ни даже продавцу, рядом с которым он расположился. Он орал на всех, кто проходил мимо. Он орал и протягивал руки — он будил как мог людей, у которых было по две ноги, но на своей одной он передвигался не менее быстро. Одноногий бездомный допрыгал до парковки и вытащил из-под машины полуторалитровую бутылку со смесью салатового цвета, сделал большой глоток и взял ее подмышку. Никто и кроны не кинул старику, который требовал внимания и денег, которые подают за представление. Люди, стоящие на остановке, оглядывались и снова возвращались к своим мыслям, к своим делам в ожидании трамвая. Через две минуты все, кто был на остановке, исчезли за дверью 9-го маршрута. Бездомный уселся на бордюр остановки, водители машин слегка поворачивали руль, чтобы объехать старика, который грозил им кулаками и что-то выкрикивал вдогонку... В моем номере разговаривал телевизор, пытаясь сообщить новости о людях, чьи галочки с росписями падают в урну для голосования. Ни меня, ни моего друга, спящего в винной лавке, ни даже одноногого старика, который еще сидел на бордюре, не волновало, кто и как поделит землю, по которой мы все ходим. Перед моими глазами предстала совсем другая картина. Как два человека спешат к берегам Крыма, чтобы утолить давно мучающую жажду солнца и спокойствия. Жажду уединения среди черного моря, чей берег заполнен камнями и звуком волн. Между этими двумя людьми нет расстояния и мыслей, ничего, кроме сцепленных ладоней. Кроме чувств. Искренних чувств. И точно такого же безразличия к тому, кому же достанется Крым.

.

Глава 2 Утриш

Солнце припекает мои плечи. Туристический рюкзак и его дреды, из которых время от времени я придумала делать домик. По дороге на Утриш мы встретили продавца домашнего вина, южное вино реанимирует сердца, но точно не наши с ним отношения. Я всё еще в поезде, из окна проносятся деревья и деревушки, их обдувает ветер. На моей голове сырое полотенце, а на моей талии его горячие руки, кондиционер не работает, на остановках люди выходят из вагона и вздыхают от жары, еще проклинают поезд, который проверяет их на прочность.

- Ты когда-нибудь вытаскивал из кармана брюк свое сердце и пользовался им как билетом «Тройка»?

Я смотрю в его глаза, и пока что они бессмертны. На что способны люди, когда теряют надежду?Полотенце, которое он не отпускал из рук так же, как и меня, точно зная, что еще немного, и я взорвусь, мы едем на юг, к черному морю, чтобы... Это не отпуск, это погребальный ритуал для наших чувств, мы едем 48 часов в поезде, чтобы попрощаться с нашими отношениями на нудистском пляже, а после оставить их в дольменах Геленджика. «Другой юг» Шамшада Абдуллаева, эта книга прикрывает Генри Миллера, подарок с подписью и пожеланиями на первой титульной странице, слова, написанные карандашом, будто я могу стереть его почерк... Зачем? Если очертания моего лица всегда можно спрятать под его длинными дредами. Через несколько лет они дотянутся до поясницы. Я смотрю на людей, которые пытаются дотянуться до моих чувств и задыхаются, будто рыбы. Something In The Way, «It's okay to eat fish. Cause they don't have any feelings».Это не поезд, это тропа назад, из леса воспоминаний, Les vzpomínek. Экологическое природное кладбище.

Наши места в поезде боковые, мы выбрали их сознательно, чтобы в середине пути разделить одно на двоих. Пока я держу его за руку, ничего плохого не случится, а если и случится, то плохое станет таким неприметным событием, что по утру никто из нас и не вспомнит... Иногда я держусь за его дреды, будто ребенок, перебирая их из одного пальца в другой, о чем-то думаю. А он пытается удержаться за время, которое для нас двоих движется иначе. Он боится потонуть и оставляет записки в моих книгах и блокнотах. Когда мы вернемся обратно, я не спеша буду находить одно за другим слово и возвращаться в этот душный поезд....его популярность продолжает расти, как и его дреды, поэтому избавиться от них у него нет возможности, он в плену волос, будто Рапунцель.

На нижней полке плацкартного вагона с полотенцем на голове я смотрю на него, он всё еще стоит под дождем возле моего дома, держа в руках сладости, которые привез из Норвегии. Мы целуемся, и время останавливается, как и дождь.

Он продумал каждую деталь маршрута. Я следую за его сердцем, как по навигатору. Я оставляю следы на песке, пока он отпускает катер. Мы приехали на Утриш рано утром. Все еще спят, и мы остаемся одни посреди острова. Он снимает с себя одежду, я открываю солнечное вино. (Никого не существовало, как и нас, мы были по отдельности и в то же время вместе.) Я сидела на старой деревяшке, которую принесло волнами, и пила красное вино, смотрела на то, как он счастлив, погружаясь в чёрное море, совсем не беспокоясь о дредах, которые будут долго сохнуть. В такой момент кажется, что ты любишь человека, но это совсем не так. Я любила время, который мы создали вместе, с реальным человеком это не имеет ничего общего. Он выходит из воды и сырым обнаженным телом обнимает, будто окутывает всю меня прохладным полотенцем, и я выхожу из душного поезда. Теперь и я счастлива. Он чувствует это, и мы замираем, будто скульптура. «Объятия раздетого и одетого человека» посреди нудистского пляжа. Мы стоим неподвижно, за моей спиной начинают появляться голые люди, которые с легкостью подставляют свои тела солнцу, мне предстоит к этому привыкнуть.

Я следую инструкции, мои походные навыки ничтожны, я часть клумбы, цветок который высажен возле дома, но я хочу проживать осмысленно день и ночь — единственный повод продолжать движения. Я не подбираю слова, я слушаю, как бьется моё сердце, будто колеса поезда, и складываю пазл своей жизни, который все равно развалится.

Он закинул на плечи рюкзак, и мы пошли по пляжу. Мне легко дышать здесь, и я дышу жадно. Пять дней. Мои глаза счастливы, это всё, что ему нужно видеть. Он ставит палатку, а чуть позже готовит ужин, я не помню первую ночь, но я помню крайнюю, этого мне достаточно, чтобы перелистывать страницы инсомнии, которая оставит внутри меня рассаду нового человека. Я молчалива и всё так же счастлива. Никто не жмёт ему руку, и не говорит, что знает его. Пока что он может делать всё, что вздумается. Я становлюсь проще, оставаясь такой сложной. Я пытаюсь управиться с потоками разных ощущений… Он это не поймёт. Погружаться в бездну, и принять бездну — не одно и то же… Поэтому я не спрашиваю у него, что он ищет в своих путешествиях, от которых устаёт.

Мое утро начинается с голых людей, а не с кофе, но пока он рядом, он заменяет мне завтрак. Он держит меня за руку и ведет к водопаду, по дороге мы встречаем девушку, которая дарит половину арбуза, он садится на песок и кормит меня арбузом с рук, кончики его дредов пачкаются соком. Мой первый день на нудистском пляже, я слышу, как кричат птицы и вода с водопада бьется об камни, люди набирают воду и говорят «доброе утро», Й пахнет арбузом. «Й» — так он скрывает свое имя на титульной обложке книг, которые мне привозит из разных городов и стран, а я скрываю свои части тела под бельем «Опиум», мне незачем раздеваться полностью, я и без того голая

Стихийные бедствия случатся чуть позже, когда мы покинем остров: поваленные деревья заповедника и сколопендра, которая будет все пять дней гнездиться под нашей палаткой. Буйство природы начнется, когда мы окажемся на возрождении возле дольменов, о которых я так мало знаю, но перед которыми я стою раздетая. Й ведет меня в глубину леса, прежде чем мы покинем ост