Три большие разницы. Рассказы о том, чего не бывает

В это время суток по выходным я обычно не ем и не пью. В это время суток я обычно вижу десятый сон. Я встала ночью, мы с шефом вылетели в такую рань, что я даже не подозревала о существовании такого времени суток. Сейчас я не хотела ничего, кроме как упасть, желательно рядом с Марио, и поспать хотя бы час, а лучше три. Мама поняла это и пригласила меня отдохнуть. Она засобиралась на рынок. В этом царстве гастрономических безумств что-то закончилось и требовалась дозаправка. Она велела Марио показать мне мою комнату и собираться с ней на рынок – одной ей покупки не донести.

Я провалилась в липкий дневной сон. Гул самолёта, потный шеф, Марио в гнезде макарон… Когда проснулась, был белый день. Прекрасное время – не поздно и не рано. Я встала и пошла осматривать квартиру.

Роскошь, много дерева и серебра. Старинные двери, лампы, кресла, подсвечники, картины, фарфоровые статуэтки. И несколько фотографий. Одна их них меня заинтересовала особенно – молодой, если не сказать, юный, Марио с девушкой небесной красоты. За их спинами видна полоска моря. Её голова склонилась к его плечу, он прижимает к своей груди её руку. Редкие ещё кудряшки выглядывают из-под ворота его рубахи. Идиллия. Кто эта девушка? Где? На обороте карандашом было написано имя и год – Клементина, почти тридцать лет назад! Ладно, не будем торопить события, Клементина. Я прилетела сегодня утром, и, хотя времени у меня мало, я уже успела многое – съесть тазик макарон, отоспаться… Всё разъяснится, Клементина. А пока – душ и кофе.

Кофе я сварила в ковше. Никогда не разберусь я с этими кофейничками, в которых варят кофе итальянцы. Я разбавила кофе молоком, хотела добавить корицы или ванили, но не рискнула рыться в специях Мамы. Как только я сделала глоток, дом наполнился криком и гулом. Под высокими потолками с лепниной гуляло эхо. Казалось, что я в царстве звуков и теней. В квартире по-прежнему никого не было видно, но звук нарастал. Он доносился из прихожей. Когда я была маленькая, у нас в семье сломался телевизор – он не показывал, только говорил. Ожидая мастера, мы почти месяц использовали телевизор как радио. Сейчас ситуация была аналогичной – звук был, а изображение запаздывало: от входной двери до любой комнаты здесь метров десять по прямой, и говорящие, вернее, галдящие, ещё не прошли этот путь. Судя по голосам, в квартиру вошло человек двести, ну, учитывая, что это итальянцы, может быть, пятьдесят. Гул нарастал. На меня надвигалась кричащая орда, а я по-прежнему никого не видела. Раздавались крики: «Где она? Где?» Хорошо, что я немного понимаю итальянский. Наконец, дверь распахнулась, и в кухню ворвались люди.

Семья Марио. Красивые, смуглые, молодые и старые. Они замерли на пороге в широких дверях и уставились на меня. Какие любопытные чёрные глаза! Те, кто был в задних рядах, толкали передних, толпа накатывала, как морские волны. Я вжалась в стул. Я почувствовала себя Алисой, уменьшившейся до размеров мизинца. Огромная кухня с высоким потолком давила на меня… Наконец, от тела толпы отделилась фигура Марио. Он подбежал и поднял меня на руки. Гул толпы рассыпался на пиццикато. Родственники цокали языками. Далее толпа набросилась на нас и начались яростные поздравления.

Меня в этот момент волновало только одно – как бы не облить итальянских товарищей кофе. Однако, когда мне удалось выдернуть свою руку из толпы, я увидела в ней не чашку с кофе, а бокал с вином. Что ж, так даже лучше. Толпа родственников целовала и щипала меня, стрекоча и бурля. Я отпила вина и засмеялась. Это было безумие, но чудесное! Родственники что-то говорили, рассказывали, передавали меня из рук в руки. В дверях появилась инвалидная коляска с бабушкой лет ста пятидесяти. Бабушка взяла меня за руку и что-то произнесла. Все прослезились. Марио бросился целовать бабушке руки, я обняла её. В общем безумии женщины как-то отделились от мужчин и, видимо, отправились готовить. У нас в России, чтобы накормить такую ораву, надо начинать готовить за неделю. Но здесь всё было проще. В столовой материализовался огромный стол и скатерть-самобранка, толпа галдящих мужчин уселась, стайка чирикающих женщин принесла салаты и вино, и началось…

Когда-то в детстве я слышала историю о буднях советской армии. Один солдат-срочник получил несколько дней отпуска и отправился домой, в деревню, в Молдавию. И не вернулся. Парень он был неплохой, служить ему оставалось всего ничего, да и скандал с дезертирством никому не был нужен, поэтому на его поиски тихонько отправили старшину. Тот тоже пропал. Заинтригованное командование подождало ещё месяц и послало по адресу проверенного прапорщика – коммуниста и солдафона. Он вёл уроки политинформации для срочников, был прост, силён и несгибаем. Ещё через месяц пропавшие вернулись в часть. К тому моменту срок службы солдата удачно подходил к концу, так что ему надо было только вещи собрать. Солдат загадочно молчал и улыбался, а его избавители, наоборот, рассказывали взахлёб, как опасно любят гостей в этой молдавской деревне. Их передают из дома в дом, наливая из огромных алюминиевых чайников домашнее вино, и конвоируют даже ночью, чтоб дорогие гости не сбежали, насладились гостеприимством сполна. Уже через несколько дней гости перестают различать дни недели, время суток и стороны света. Всё сливается в сверкающий водоворот, как узоры в калейдоскопе. Чтобы покинуть эту сказку, прапорщику пришлось обратиться за помощью к местной милиции.

Примерно такой калейдоскоп разворачивался сейчас вокруг меня. Все веселились, как в последний раз, и я тоже, пока не устала. Мышцы лица у меня болели от улыбки, в ушах стоял звон, и я решила немного перевести дух. Я вышла в соседнюю комнату и прикрыла дверь. Музыка продолжала звенеть, но теперь только в ушах. Я плюхнулась на кушетку. Сначала мне показалось, что в комнате я одна, но неожиданно одно из кресел в углу зашевелилось. Это была старуха. В одной руке она держала старую фотографию в рамке, а в другой – скомканный носовой платок. Глаза её блестели. Костлявые руки жестикулировали.

Я подошла к ней и наклонилась.

– Это очень, очень грустная история, – начала старуха, – про славную девушку Клементину.

Я напрягла слух. Итальянский язык я знаю плохо, но старуха говорила медленно, подкрепляя по доброй итальянской традиции каждое слово выразительным жестом, так что многое мне удалось разобрать.

Если пересказать вкратце, то эта детективная драма произошла на Сицилии. Марио был членом коза ностра, как все мужчины в этой замечательной семье. Тогда входили в моду синтетические наркотики, и Марио мог сделать большую карьеру. Мальчик старался и зарабатывал деньги как мог. Но система мироустройства пошатнулась. Не только наркотики стали синтетическими. Отношения между людьми перестали быть настоящими. Возникла новая ветвь мафии, начался передел власти. Марио отказался входить в коалицию, и это было его ошибкой. Клементину похитила мафия. Эти новые бизнесмены ни во что не верят, не уважают традиции. Больше её не видели.

– И он не пытался её найти? – только и могла спросить я.

– Пытался, конечно. Но вскоре стало понятно, что нам всем конец, если мы не покинем Сицилию. Мы продали дом и уехали, – старуха вытерла платком глаза и собралась покинуть комнату.

Если действительно появляется седина на нервной почве, то пара волос у меня в тот момент посеребрилась. Вот это безобидное существо Марио – мафиози?

Я посторонилась, старуха крутанула колёса коляски и поехала к выходу. Оставляя меня наедине с портретом Клементины, она сказала:

– Марио ещё своё возьмёт. Каждый имеет право на вторую попытку.

Дверь за старухой закрылась. Я переглянулась с Клементиной. Её взгляд стал другим. Более понятным, предостерегающим. Мне было жалко Клементину и страшно за себя. Происходящее напоминало круто заваренный детектив, а я бы предпочла итальянский неореализм. Чтоб всё, как в жизни, и с лучиком надежды в конце. Через преодоление к пониманию. С осознанием мира в себе и себя в мире. Чтоб личностный, прости господи, рост. А здесь, в этой реальности, я вполне могу сыграть роль тела в бочке с бетоном. Причём в интересах семьи, ничего личного. А я не хочу быть второй попыткой Марио, второй Клементиной. Если банки – мировое зло, то наркокартели – это вообще за гранью. Я представила, как становлюсь частью семейного бизнеса. Снимаю трубку телефона и говорю изменённым голосом: «Берёте оптом? Отличный товар!» Мы пересчитываем пакеты с порошком, пересчитываем деньги, а потом я пересчитываю крестики в своей камере, чтобы понять, сколько лет мне ещё сидеть за наркоту. Не мой сюжет, однозначно.

Ночью мы гуляли по Риму. Марио спросил, как мои дела. Я рассказала. Как устала работать в банке, какой мерзкий у меня начальник… Такой мерзкий, что я сбежала от него в аэропорту. В общем, сболтнула лишнего. Ночной Рим и вино располагают к откровенности. Марио надулся и покраснел, как сицилийский помидор. Он явно был недоволен, что я прилетела с другим. Всё же эти итальянцы бывают слишком мнительными, и чем южнее, тем дурнее. Я попыталась его успокоить, но вышло ещё хуже. Марио ревновал. У него был другой, чужой темперамент, он был непонятен мне и неуправляем. Чтобы манипулировать им, нужно быть его мамой. Оглянувшись, я поняла, что город полон таких людей. Громко говорят, жестикулируют, кричат… Мне нечего здесь делать. Рим – открытый город, но не для меня.

На следующий день он принёс мне кофе в постель. Макиато, как я люблю. День моего отъезда начинался отлично, если бы не предчувствие.

Есть такой фильм Джузеппе де Сантиса – «Рим в 11 часов». Я чувствовала себя, как одна из героинь этого фильма. Ты на самом верху, цель близка, но лестница уже шатается.

Мы провели с Марио весь день, и он предложил отвезти меня в аэропорт. Конечно, на стойке регистрации я встретила шефа. Тот бросился ко мне, роняя на ходу упрёки и обвинения. Неосторожно схватил меня за плечо. Марио потемнел лицом, превратившись из Ромео в Отелло, и бросился ему наперерез. Никогда в жизни я не видела такой безобразной сцены. Звучали ругательства – сицилийские с одной стороны и исконно русские с другой. Обвинения и оскорбления капали, как кислотный дождь, прожигая бетонный пол аэропорта. Конечно, они друг друга не понимали. Полиция не вмешивалась, явно сочувствуя Марио, но ровно до того момента, пока Марио не набросился на моего шефа с кулаками. Шеф не успел даже испугаться, а худенький мужчина-полицейский и его коллега-женщина исполинского роста скрутили Марио и надели на него наручники. Я зажмурилась. И хоть я не прорицатель, но перед моими глазами ясно выросла мама Марио, осыпающая меня проклятиями. Её мальчик пострадает из-за меня. Шеф и Марио отправились в полицейский участок.

Из-за нас задержали рейс. Мой шеф глазами метал молнии. Эти молнии должны были меня убить, и убили бы, если б не лежащее в отделе кадров заявление об увольнении. Оно работало как оберег даже на расстоянии. Я больше не служу в банке – и точка. Я тебя не боюсь, лицо-банка. Шеф шевелил жирными боками. Всю дорогу до Москвы он что-то строчил в ноутбуке, словно палач затачивал топор.

Конечно, он мне отомстил. При увольнении я получила волчий билет и не смогла устроиться ни в один банк Москвы, даже игрушечный. Ровно через полгода я обнаружила, что мне нечем платить за квартиру. Что на улице зима. И что Марио ни разу не позвонил мне.

В любой непонятной ситуации пей кофе. Гуляя на Патриарших, я купила бумажный стакан кофейного суррогата навынос и посмотрела в серое московское небо. Патриаршие пруды ещё сохранили налёт мистичности, здесь можно сосредоточиться и сделать запрос наверх: где, когда, на каком этапе произошёл сбой? И, господи, неужели ничего нельзя вернуть? Господи, ты вообще меня слышишь?

…Наш самолёт совершил посадку в аэропорту Схипхол. Добро пожаловать в Амстердам! Мой шеф радовался как ребёнок. Приближал ко мне лицо-банку и невыносимо улыбался. От него пахло кислым шампанским и похотью. Наверное, уже представлял меня в одной из витрин квартала красных фонарей.

– Как я хочу поскорее в город, – в который раз повторял шеф.

– Я тоже, – честно признавалась я.

Когда самолёт приземлился, шеф готов был захлопать в ладоши. Первым помчался на выход, потом вприпрыжку – получать багаж. Я сделала вид, что буду ждать его на улице. Слава богу, здесь были свободные такси.

– В центр, пожалуйста, и побыстрее, – сказала я водителю.

Не знаю, почему символом свободы считается голубь. Иногда их ещё выпускают на свадьбах как символ чистоты и любви, или в кино показывают, как душа в виде голубя поднимается в небеса. По-моему, эти городские твари совсем не заслужили такой чести. Когда я бываю в больших городах на открытых площадках, всегда держусь подальше от туристов, которые кормят этих крылатых крыс – берегу верхнюю одежду. Но, как бы то ни было, сейчас я ощутила себя голубкой, освободившейся из силков, других сравнений у меня не было.

Когда едешь в Амстердам из аэропорта, видишь несколько зданий, архитектура которых поражает. Не то, чтобы это было очень красиво, скорее, необычно. В этом весь Амстердам. Он как хорошее кино – скандальный, спорный, непонятный, броский – разный. Его не забудешь и не спутаешь ни с чем. Дома старого Амстердама торчат, как кривые зубы в ухмылке.

Хуже с людьми. Они одинаково помешаны на толерантности. Если хрупкая девушка меняет колесо машины в России – ей помогут мужчины. Чем глубже в России, тем скорее помогут. На Дальнем Востоке ей даже не надо будет выходить из авто – достаточно включить аварийку. В Москве придётся выйти и открутить одну гайку. Может, две, если в центре.

В Нидерландах ей не поможет никто. Чтобы не обидеть. Ведь помочь женщине поменять колесо – это подчеркнуть её женскую неполноценность, слабость, зависимость от мужчины. Русским женщинам в Нидерландах живётся тяжело. Русская женщина хоть и коня на скаку остановит, но с детства усвоила туго: не трогай ты этого коня, если рядом есть мужчина. Рядом с мужчиной русская женщина становится мягкой, доброй и беспомощной. В Нидерландах такой номер не пройдёт.