Tempo para viver (время жить)

Слишком долго не может везти на встречной, крепись поэт…

Дорогая Эстель. Я понял, что ценность счастья

Идентична виски -

После разлива

С выдержкой

В 20

Лет.

***

Норма, ну же, возьми телефон,черт тебя дери.

Отойди от окна и зашторь по нему тоску.

Знаю-тысяча бабочек бьют тебя изнутри,

Прорываясь от ребёр к жилистому виску.

Каждый сон твой-какой-нибудь вычурный стих

псалма.

Память налысо, Норма, вряд ли можно обрить.

Норма, выйди из дома. Видишь, кругом зима?

Это все, что нужно, чтобы начать творить.

Старый белый рояль ожидает тебя. Не спать.

Посиди, помолчи, подумай,как мир смешон.

Запиши в свой блокнот-мол,нужно себе наврать,

Чтобы кто-то купился,

Кто-то к тебе пришел.

В этом платье с потекшей тушью над пустотой

Ты играешь неловко реквием. Вечер стих.

"Норма,он же такой хороший, такой простой…"

–Да?-Говоришь с усмешкой.– А кто из них?…

И улыбка плавится воском. И гаснет ночь.

Огонек рисует узорчатые цветы.

–Это дом.– Повторяешь медленно.-Наша дочь.

А вот это сын… А вот это я. А вот это ты.

И бросаешь крышку на клавиши.

Звук дрожит.

Будто в душу таблетками ввинчивают сверло.

Засыпает, свернувшись калачиком, Норма Джинн.

В этот раз -

навсегда…

С любовью.

Мерилин

Монро…

***

Как будто в платьице из ситца, стоит берёзовая марь.

Нырнула сизая синица под подкосившийся фонарь.

Перрон, ещё такой безлюдный, морозным воздухом

сквозит.

На перекрёстке Долгопрудной мигает фарами такси.

Всё в обороте снежных кружев, узоры окон прячут

лес.

Вокзал, метелями завьюжен, встречает утренний

экспресс.

И в снежной сутолке рабочих, дрейфующих в седой

мели…

Снежинки с дерзостью пощёчин сверкают на лице

земли.

Я вышел. А точнее, выпал, поправив взбившийся

вихор…

И воздух тёплый мерно выплыл из губ, державших

Беломор.

Вагон – зелёный и простывший, с бельём, гитарой и

вином

Уже сейчас казался "бывшим" – далёким и туманным

сном.

Он фыркнул, словно конь – так громко – и с лязгом

двинулся в мороз.

Я пнул упавшие котомки и сбросил снег с густых

волос.

Мой путь – не близкий и не дальний – вобрал свободу

всех начал.

Но полупрофиль твой хрустальный меня с букетом не

встречал.

Ни глаз твоих в толпе нечастой, ни изумрудного

пальто.

Весь мир, пустой и беспричастный – нырнул с

водителем в авто.

Я вынул смятые бумажки. Я попросил везти домой.

Район, дворы, многоэтажки. Подъезд с подпоркою

хромой.

Здесь было много что из детства, у этих патовых

рябин.

Заколотилось быстро сердце, я вспомнил, как я был

любим…

И всё – и пыль на книжных полках. И солнце в

паутине люстр

Теперь саднило нежно-колко сухую сладость грубых

чувств.

Я был неузнанным поэтом. Или не знал, что я поэт,

Когда с троллейбусным билетом встречал малиновый

рассвет.

Когда так тщательно, так смело, часы с кукушкой

разбирал.

И морем радио шумело на мебели квартирных скал.

Вот… запах скатерти и руки с горячим чаем, вечер, грусть.

Такие запахи и звуки, в какие больше не вернусь.

С годами всё тускнеет цветом – и жизнь, и новое и

пыл.

Я думал – вырасту поэтом, не зная, что поэтом был…

Уже светало – чуть заметно. Я вышел, оплатив

проезд.

Передо мною неприметно дремал наш серенький

подъезд.

Бельё, как флаги революций, с балконов рдело

полотном.

Я бросил взгляд вдоль тёмных улиц и вплыл в

затихший старый дом.

Скрипели двери так знакомо, я повернул в замке

ключи.

Была, конечно, мама дома. Пекла к приезду калачи.

Всё пахло пряно и упрямо – корицей, сахаром, травой.

Я бросил вещи. Обнял маму. "Живой?" И я кивнул:

"Живой…"

За чаем в маминой гостинной, как в шали, кутаясь в

вине,

Я говорил солдатски-чинно о том, что видел на

войне.

Со всею скупостью и болью, с какой бы рассказал

герой,

Чтоб сердце мамино, как солью, не осыпать военной

мглой.

И мама охала, но всё же, в улыбке щурились глаза.

И по ее шершавой коже катилась светлая слеза.

Но вот, допив свой чай остывший, я резко встал

из-за стола…

И я спросил её о бывшей. Она сказала, что ждала.

А может быть, случилось горе? А может, зря я

горячусь?

И я быстрее ветра в поле, к знакомым окнам снова

мчусь.

И вот… Случайно… Эта встреча. Платок. Ресницы.

Прядь волос.

Она поворотила плечи от дыма едких папирос.

И под руку с другим, как лебедь, вплыла в

подъездный полумрак.

И каркали ворОны в небе, казалось, резкое:

"Дурррак!".

Мне в их глумливом гоготаньи зловещий чудился

оскал.

Я в монолитовом молчаньи, роняя пепел, будто спал.

И видел сон длиною в детство. И двор. И поцелуй. И

плёс.

Она, как скрипка с хриплым меццо, пленяет

музыкой волос

И опьяняет, словно водка. И режет, будто без ножа.

Я выдохнул – легко и кротко. Запел и голос задрожал.

Я всё мурлыкал ноты вальса… и мне всё думалось, что сплю.

Я вспомнил раз, наверно, двадцать твоё: "Люблю

тебя, люблю".

И солнце белое, как тесто, взошло. Его печален

плен…

Я называл тебя "невеста", но всё на свете – пыль и

тлен.

Всё охладело. Стало ровным, как снежный вечер у

реки.

Я помню, в белом платье помню, тебя и локонов

витки.

Улыбки сонного вокзала, тепло твоих колен и рук.

"Прощай". – Ты медленно сказала и вдруг всё зАмерло

вокруг.

Я бросил навзничь сигарету и у ларька поймал такси.

"Куда? – Спросил. Я дал монету. – "Аааа… да

куда-нибудь вези".

И мы катились по дорогам, как скоморохи, жаждя

хлеб.

Гадая, где бы нам под Богом поставить хилый свой

вертеп

И развернуть спектакль новый. Мелькали ветви у

берёз…

Я засыпал. Мне снилось сново тепло оттаявших

волос.

Я где-то вышел. Цепь окраин. Грибы домишек, банька, печь.

Побрёл задумчиво по краю. Хотелось в снег холодный

лечь,

Смотреть на белый звёздный купол. И хохотать. И

стать водой.

Я не люблю тряпичных кукол. Я ещё слишком

молодой.

И вот, заядлым скоморохом я ощутил себя в сердцах.

Мою любовь, что нёс по крохам, я выплеснул в

стакан винца.

И в кабаке ближайшем лихо плясал чечётку на столе.

Такого радостного психа вы не найдёте на земле…

Устав от дерзости похмельной, я сел в углу кабацкой

тьмы.

И чей-то образ акварельный проник в подвал моей

тюрьмы.

Она была простой и скромной. Я наблюдал, едва

дыша,

За морем глаз её огромных, в котором плавала душа.

Простое платье, рук изгибы, стакан вина и тонкий

нос.

Закрыл глаза – и вдруг увидел прядь ненавистных

мне волос.

Я подошёл, согнав виденье, тушуясь, (надо бы не

пить).

– Уже темнеет. -Без сомненья. -А можно вас мне

проводить?

– Ну провожайте. – В этом было так много боли и

тоски,

Что я коснулся боязливо её фарфоровой руки.

Мы вышли в снег – живой и колкий. Мы шли, не

слова не сказав.

И как рождественские ёлки дарили свет её глаза.

Мы поднялись по шатким балкам. Я обронил на стул

пальто.

– Мне вас так жалко… Мне так жалко. – И я спросил

её: за что?

Она как будто что-то знала, ведя меня в свой бедный

кров.

Её рука на мне лежала и я заплакать был готов.

Уткнув лицо в её колени, я в этом радостном тепле, Был без обид и сожалений, счастливым самым на

земле.

И я заснул. Она не встала, не смея шевелить рукой.

А только тихо прошептала: -Так вот…какой ты… вот

какой.

И было столько нежной грусти, тепла и искренней

любви,

Что я забыл то послевкусье клятв на судьбе и на

крови.

Я видел сны, я верил слепо её возвышенным глазам,

Привыкшем к радости и свету, но, также, к боли и

слезам.

И вот погасли в доме свечи. Не шелохнулись, ни

ушли,

Мы были рядом, как планеты по траектории Земли

Идущие. Две параллели. С рассветом я открыл глаза.

Она спала. И мы сидели. Засохла на щеке слеза.

Я встал. Надел пальто неловко. Она была немолода.

Лицо, опущенные бровки – всё выдавало в ней года.

Я подошёл к столу – измята, с углом, чернеющим от

лент,

Лежала карточка солдата – со мной одних примерно

лет.

А рядом – рядом телеграмма. И в ней сквозит такая

грусть.

"Война закончится и, мама, я обязательно вернусь"…

***

Барный стул.

Китайский фонарик – как жёлтый кошачий глаз.

В преломленьи зеркал – дворец бутылок и

полуночников.

Потолок размыкается. Звёзды танцуют вальс.

И неоновый змей играет сломанным позвоночником.

У химер на перилах моря – есть ветер и мощь руин.

У людей, заглянувших выпить – событий хроника.

Ты скребёшь по стакану льдинкой – как Алладин.

Только джин не один в стакане – напару с тоником.

Голоса сливаются в общий единый крик.

Змей заполз под плинтус – боится разоблаченья.

Вот зашло одиночество с чёрной дырой внутри.

Одиночество любит водку и развлеченья.

У него глаза – как истоптанная трава.

Залезает на стул и болтает ногой капризно.

И веселье превращается в пустой дешёвый товар.

Будто кто-то пришёл справлять по прошлому тризну.

Ты ему говоришь: «Уходи, чёрт тебя бери!»

И в лицо ему плещешь текилой, чтобы не пялилось.

Одиночество поправляет дыру внутри.

Одиночество говорит, что сегодня пятница.

«Наливай. Отличное место. Как в Мулен Руж».

Я искало тебя, уж больно ты беззаботный.

Ишь, куда забрался… Здесь столько пропащих душ.

Захотел оставить одиночество без работы?»

И вдруг комната превращается в страшный сон.

Среди дыма, хохота и разгулья.

Словно призраки, входят те, в кого был раньше

влюблен

И занимают рядом пустые барные стулья.

Тянут руки, шепчут: «Вернись, вернись!»

Пятишься и хватаешься за висящие провода.

Одиночество просит всё повторить на бис.

Ты отвечаешь испуганно: «Никогда».

Тает мираж и тает в стакане прогорклый лёд.

Одиночество улыбается, манит к себе рукой.

Ты по-прежнему безразличен. В глазах покой.

Одиночество с низким градусом. Не берёт.

Каблуками по полу гордо стучит. И в дверь.

На душе – как камень столкнули в воду. Но снова

гость.

Забегает тоска – облезлый голодный зверь.

И как пёс, скулит, прося тебя, словно кость.

И всё воет: «Грустно! Влюбись! Влюбись!»

А потом рычит и скалится: «Да не в ту!!!»

И ты смотришь робко, будто из-за кулис,

Дожидаясь поправок в скопище партитур.

И как будто ты – чей-то ужин. Сумбурный век.

Как второе блюдо под серебряным колпаком.

И приходят гости – несколько человек.

И садятся есть тебя, разобрав приборы, за накрытым

круглым столом.

Собираешь остатки воли, кричишь: «Не дам!»

И всё исчезает. Снова знакомый бар.

Голова чиста. Будто кто-то вынес ненужный хлам.

Это утро надело солнечный пеньюар.

– Жизнь- рок-н-ролл. – говоришь. – И всё отступает в

раз.

Словно карточный домик рухнет тяжёлый камень.

Тем, кто нынче в режиме: «легкий печальный джаз»

Не оценить контрастов счастья на тонкой грани.

У химер на перилах моря – есть ветер и мощь руин.

Каждый день промотан. У жизни мгновенный

скролл.

Ты скребёшь по стакану льдинкой – как Алладин.

Господи, только

Не выключай,

Пожалуйста,

рок-н-ролл…

Господи, только

Не выключай,

Пожалуйста,

рок-н-ролл…

***

Если львы умирают, значит, надежды нет.

Возле каждого льва – десяток шакалов, Джуд.

Белокурое солнце дарит прощальный свет.

Благородные кости львов никогда не лгут.

Львы уходят в пещеры, в самое сердце скал

И ложатся на лапы – мощные, как колосс.

Но шакалов ведут отчаянье и тоска,

Жрать не знающих страха, пощады, стыда и слёз.

Им не важно, как жили львы, как растили львят.

Как охотились, думали, спали, дышали львы…

Они просто голодные. Просто они хотят

Начинать с головы.

Львы всегда принимают самый безумный бой.

А шакалы съедают самых безумных львов.

Это правила, Джуди. Догма. Закон. Устой

Самого

Нелепого

Из миров.

Спи, малышка. Не спрашивай больше, что значит -

страх…

Слишком храбрые гибнут первыми. Даже львы.

Просто помни, что

благородным

бывает

Прах.

А шакалы любят

Начинать с головы.

***

Чёрный снег в пепелище сугробов ложится прахом…

Снежной оспой покрыты вербы и города.

Я ещё никогда не влюблялся с таким размахом.

И с такой быстротой не разлюбливал никогда….

Самый трепетный месяц – в котором метут метели.

Чем морознее ночь, тем ценнее живая кровь.

Пробиваясь цветком сквозь льдины моей постели,

Засыпает со мной нетронутая любовь.

Твой пробор в волосах – словно речка. И лес осенний

Твоих локонов – распростёртые берега.

Ненавижу эпитеты, милая. В воскресенье

Я сменяю тебя бакалейщику на торгах.

Всю тебя, без остатка – весь образ твой, голос, тело.

Запах твой, твои мысли – старый ненужный хлам.

А потом помолюсь, чтоб только ты охладела…

Боже мой… чтобы только ты охладела

к нам.

К нам из прошлого – тем, засыпавшим… ты

помнишь?… вместе.

Тем, застенчиво-нежным, радостным. К тем, иным…

Я тебя зачеркнул, как ставят на бланках крестик

И поставил прочерк, где сказано «был любим».

Время сгладит тебя, сотрёт как пятно с манжета.

Память высушит чувства на солнце чужих страстей.

И наступит лето. Конечно… наступит лето

Где я засажу цветами свою постель.

Знаешь, столько ещё их будет – смешных, беспечных.

С поволокою рта, искринками светлых глаз…

Я однажды в тебя влюбился. Думал – навечно.

Но не вечны мы сами и всё, что внутри у нас.

«Как же так, разлюбить?» – говорила ты, помнишь?…

Было?

«Если любишь одну, как предать её, не скорбя?»

Всё проходит, милая. Знаю, что ты любила.

Больно мне, что не знаю,

Как я разлюбил

Тебя.

***

Наступает эпоха с приставкой -пост.

Мир поэта бесстыж, оголён и прост.

Каждый стих – расчленён на глагол и рот.

Здесь поэты не пишут – молчат вразброд.

Каждый думает: он богомол и мул.

Каждый что-то раздал, разпорол, раздул.

Это вирус-поэзия-бес во рту,

Сублимация жалкости в красоту.

Каждый волк. Благородство летит с плеча

Стоном шизофреничного скрипача,

Что смычком, обезумев, убил оркестр.

Алкоголь переходит второй семестр.

Ни любви у поэтов, ни дел, ни сил.

Каждый Бога о чём-нибудь да просил.

Бог выписывал всем проходной листок…

Но к поэтам – особенно Бог жесток.

Крайний в каждом окошке – всегда поэт.

На раздаче любви, анаши, котлет.

Счастья, радости, веры, жены, страны -

Занимайте за ними. Они пьяны…

Так бывает: во чреве строку родил -

Напоролся на ствол, провалился в ил.

Землю ел и навоз попадался в ней.

От того и стих из строки больней.

Здесь, в эпохе "пост" – поэзия – фарш.

Каламбурный трэш, карандашный шарж.

Есть стихи как грязь, есть стихи как спесь.

Бей словами, души, по гортани лезь.

Покажи, как ты болен, страстен и зол.

Как искал, ошибался и не нашёл.

Просыпайся утром с дырой в глазах.

Вишню губ настаивай на слезах.

Пей до дна, влюблённый, мутную смесь.

У поэтов – только поэты есть.

У поэтов – только поэтов нет.

После долгой тьмы – убивает свет.

Подземелье поэзии – дно стихий.

Набивай в свой рот чужие стихи.

Блюй словами – это эпоха "пост", Где всё просто и сам ты

Жалок

И

Прост.

***

В Лиме важные дамы молча уходят с корта ⠀

Наливать себе Порто под Gaucha Раззано. ⠀

Это будет рассказ о мальчике из эскорта ⠀

И о девочке – с золотыми, как мёд, глазами. ⠀

Пока море качает катер у Коста Верде ⠀

И палящее солнце жалит худые плечи, ⠀

Она ждёт его возле пляжа, в пустой таверне. ⠀

И от рома ей, я скажу вам, ничуть не легче. ⠀

Этот мальчик – обманщик, как светлячок, как

брошка. ⠀

Дорого парфюма облако, звон металла. ⠀

А она – из глухого гетто, змеёныш, кошка. ⠀

У неё нет ни сна, ни дома, ни капитала. ⠀

Платье в жёлтую клетку, рыжих веснушек свора, ⠀

Фартук официантки, вздёрнутый носик, косы. ⠀

Мальчик едет в отель. Водитель, цветы, синьора. ⠀

Она смотрит на море – волны и папиросы. ⠀

Он вернется позднее, снимет костюм и деньги. ⠀

Поцелует – и та провалится прямо в бездну. ⠀

Он похож на героя фильма – Нью-Йоркский денди, ⠀

А она – на кулак, зажавший десяток лезвий. ⠀

Он ей скажет: «Ну что ты, милая, будь попроще… ⠀

Все богатые, девочка, мерзкие отморозки». ⠀

Ее сердце – (а он не знает) – большая площадь, ⠀

На которой – глаза поднимешь, увидишь звёзды. ⠀

Он бежит от людей в объятья людей, так странно. ⠀

А она – в одиночную камеру своих мыслей. ⠀

Она хочет чуть походить ⠀

на звезду экрана, ⠀

Чтобы больше не видеть ⠀

Тлена роскошной жизни. ⠀

– Это пыль, – говорит она. ⠀

Он смеётся, курит. ⠀

– Накопи, раздели, это жизнь, ⠀

Разложи по полкам… ⠀

Они оба друг друга знатно, ⠀

Нещадно дурят, ⠀

Собирая разбитое прошлое ⠀

По осколкам. ⠀

***

В небо воткнут месяц, как в масло нож. ⠀

Синева заштопана мглой. Смотри. ⠀

Ты меня читаешь, но не поймёшь. ⠀

У меня – сквозная дыра внутри. ⠀

Ты мне пишешь: «Привет! Как твои дела?». ⠀

А я еле держусь за корявый сук. ⠀

Подо мной, мой милый, разверзлась мгла. ⠀

Я блуждаю Эльма огнём в лесу… ⠀

Я ложусь с ней спать, просыпаюсь с ней. ⠀

Сквозь меня проходят штыки, копьё… ⠀

И она становится всё темней. ⠀

Всё, что есть в бушующей мгле ⠀

– моё. ⠀

Ты меня такую ещё не знал. ⠀

Я такую не знала себя сама. ⠀

На меня спускают собак. Сигнал ⠀

Алых факелов, что крадётся зима. ⠀

Я ее принимаю. Снега, метель. ⠀

Так бывает – холода полотно. ⠀

И меня не греет моя постель. ⠀

И меня не греет его вино. ⠀

В старых замках спрятались короли. ⠀

У принцесс засучены рукава. ⠀

Бьют тревогу стражники. Из земли ⠀

Вырастает чёрная трын-трава. ⠀

И как в страшной сказке хватает вьюн ⠀

За запястья бросивших вызов мгле. ⠀

Рыцарь света, знаешь ли, слишком юн, ⠀

Чтоб спасти страдающих на земле. ⠀

И приходится, с силою, мне самой, ⠀

Стиснув зубы, мраку давать отпор. ⠀

Ты – в пути, ты должен, хоть волком вой, ⠀

Развести в лесу сигнальный костёр. ⠀

И его горячее пламя ввысь ⠀

Будет виться весело, будет петь. ⠀

Тьма отступит в сторону, словно рысь. ⠀

И огонь не даст тебе умереть. ⠀

Потому что я же полна огня… ⠀

Потому что я же полна тепла. ⠀

Я ему говорю, чтоб он грел меня. ⠀

От него разбегается в чащу мгла… ⠀

Надо мной нависла деревьев бязь. ⠀

Тянет ветви ко мне. Но я знаю путь. ⠀

Я могла бы отсюда себя украсть. ⠀

Я могла себе бы себя вернуть. ⠀

Но я как песок – ускользаю сквозь, ⠀

Но я как вода – по земле теку… ⠀

Тьма идёт по обрыву, крадётся вкось. ⠀

Я с горящей щепкой от тьмы бегу. ⠀

– Ты чудовище, тварь, умирай, гори… – ⠀

Будто шепчет мне лес и болотный смрад. ⠀

Я иду, дыра зияет внутри. ⠀

Я в аду, мой милый, и я – солдат. ⠀

Как материю Космоса, гложет мгла ⠀

Точки памяти – звёздную пыль огня. ⠀

Я забыла, что я была влюблена. ⠀

Я – костёр, сгоревший внутри меня. ⠀

И, когда во мрак попадает свет, ⠀

Я не чувствую боли, обмана, лжи. ⠀

Я – всего-лишь тающий силуэт ⠀

В его поле с пропастью да во ржи. ⠀

И всё кажется, против меня, но зря. ⠀

У меня есть щепка с огнём в руке. ⠀

У меня есть новый день и заря ⠀

С кем-то очень любящим вдалеке. ⠀

Он меня обнимет и заживет ⠀

Эта чёрная бездна внутри и вдруг ⠀

Упадёт на тёмный дремучий лёд ⠀

Моя щепка с диким огнём из рук. ⠀

И растает лёд. И порвётся нить, ⠀

Там, где штопано сердце от горести. ⠀

Он мне скажет: ⠀

– Как тебя не любить… ⠀

И я снова буду ⠀

Цвести. ⠀

Цвести.

***

Я нашёл эти письма, где тебе двадцать, Истли. Они

были в саду, в зарытой бутылке виски. ⠀

Здесь осколки от зеркала, фантики и ириски… ⠀

И в пергаменте старый, покрытый плесенью ⠀

Медный ⠀

грош. ⠀

⠀

Здесь ещё не стояло церкви, не жили бонны, ⠀

Не писали монахи-художники лик Мадонны, ⠀

Ты из косточек вишни делал себе патроны. ⠀

Ты ходил до фонтана, где доставали кроны, ⠀

Ты ещё на дощечках не выводил иконы. ⠀

⠀Ты себе ⠀

вытачивал ⠀

Нож. ⠀

Говорили: «Красивый мальчик. И стан и профиль». ⠀