Дневники памяти

– Отчего же, молодой человек, если сильно захотеть, то чудеса случаются. А позвольте поинтересоваться, чей мир изменить-то хотите?

– Да хотя бы свой, – еще на полтона ниже ответил я.

– Ну все, наелись – значит, пора, – воодушевленно проговорил Эдуард Петрович. – Идемте за мной, кое-что покажу. Но обещайте вести себя прилично и ничему не удивляться.

Я нехотя отодвинул тарелку, вытер салфеткой руки и рот и послушно проследовал за ним.

Мы шли по длинному коридору, а затем остановились у светло-зеленой, ничем не примечательной, деревянной двери.

– Готов начать новую жизнь? – с хитрым прищуром переспросил мой новый знакомый.

Я кивнул. Он открыл дверь, и мы вошли. Несмотря на мои прошлые опасения, за дверью не оказалось комнаты с расчлененкой. Там оказалось то, чего я вовсе не мог ожидать.

В первое мгновение я словно разучился дышать. Глаза выпучились и едва не выскочили из орбит. Волосы, казалось, ожили и зашевелились. За дверью была улица, а на улице… Весна! Птицы звонко чирикали на зеленых ветках, капель живо стекала по трубам с крыш и бодро барабанила по мостовой, ярко-желтое солнце слепило глаза.

Я потер глаза, ущипнул себя за щеку, повертел головой в разные стороны. Эдуард Петрович внимательно следил за моими действиями и улыбался.

«Расскажу – не поверят. Странный незнакомец, загадочный дом, волшебная дверь, зима-весна…»

Я вспомнил про телефон. «Нужно срочно сделать фото, так сказать, добыть вещественные доказательства». Пошарив по карманам, я обнаружил, что телефон исчез…

В это время перед нами задорно промаршировал строй мальчиков и девочек – с красными флагами, шарами, разноцветными бумажными цветами и белыми фанерными голубями. У каждого из них на шее алел треугольный галстук. На плакатах над их головами гордо высились призывные лозунги: «Мир! Труд! Май!», «Будь готов – всегда готов!»

– Нужно вернуться, – только и смог вымолвить я. – Вы понимаете?! Ваш дом и эта дверь – это же портал! Ну или как там… машина времени!

Эдуард Петрович хотел что-то сказать, но я уже стремглав помчался обратно. Без труда нашел дверь, дернул за ручку… Дверь не отреагировала.

Я дернул сильнее, еще сильнее, еще. Налетел с разбегу. Наконец таинственная дверь поддалась, но за ней меня поджидало, то, что я опасался увидеть даже в самом страшном кошмарном сне.

Я увидел незнакомую пустую квартиру, с серыми обшарпанными стенами и крошечным одиноким окном.

Я начал ощупывать, колотить и биться о стены, как обезумевший душевнобольной искать заветную дверь.

– Понимаешь, Иван, – вдруг услышал я за спиной. – Ты загадал желание, ты хотел новую жизнь… Пойдем, я покажу. Ты не можешь представить, что тебя ждет…

– Я хочу домой, назад, – прокручивая случившееся в голове и постепенно приходя в себя, проговорил я. К горлу подступил комок, глаза наполнились слезами. Я едва сдерживался, чтобы не разрыдаться от отчаяния.

– Понимаешь… тут такое дело, – медлил он. – В первый раз вернуться можно только через двадцать лет, – слова обрушились оглушающим ударом.

Не веря в происходящее, я сидел на холодном полу, сжимая мокрыми ладонями пульсирующие виски. Из меня поочередно вырывались то протяжные жалобные стоны, то раздирающий гланды, истошный крик. Будто еще сегодня утром я плавал в теплой, безопасной утробе матери и недовольно толкался и дергался, стремясь выбраться наружу, увидеть, узнать, почувствовать другую жизнь, а теперь долгожданное освобождение случилось, и я оказался один в этой новой, незнакомой реальности.

Я орал и извивался, как тот младенец, отказываясь понимать происходящее.

«Мне нужно вернуться, пробраться назад в свою старую, знакомую, безопасную жизнь!» Хотел наброситься на злобного волшебника-проводника, хотел вцепиться в его морщинистую шею, обхватить ее своими крепкими руками и давить до тех пор, пока он не захрипит и не сдастся или не сжалится надо мной и откроет эту чертову дверь. Я хотел… Но сил хватило только на то, чтобы жалобно скулить:

– Нет… обратно… пожалуйста… не успел… ма-ма…

Перед тем как отключиться, услышал:

– Иван, соберись! У нас мало времени, мне нужно тебе о многом рассказать. Если не глупить и немного постараться, можно будет родиться в другой семье, ну или отца там поменять… Ты же на самом деле этого хотел?

                                            * * *

Когда я очнулся, кости моего черепа трещали так, будто, пока я был в «отключке», мне сделали трепанацию и засунули внутрь заведенный будильник. И вот, когда время пришло, шестеренки щелкнули, спусковой механизм сработал, и теперь будильник звонил, грохотал и подпрыгивал в моей голове. Я сдавливал руками бешено пульсирующие виски и гудящую макушку головы, крепко зажмуривал веки, чтобы как можно дольше оставаться в неведении. Не хотел знать, где я и что со мной происходит.

Измученный звенящей и щелкающей болью, я вдруг заговорил вслух:

– Пожалуйста, пусть происходящее окажется сном, дурацким, безумным сном! Обещаю измениться, найти нормальную работу, обещаю выбросить сказки из головы! «Ну что там еще надо для нормальной жизни?..» Обещаю позвонить родителям… Обещаю поговорить с отцом…

Будильник в голове притих. Заиграла, но быстро прервалась какая-то незнакомая мелодия, и до боли знакомым голосом прозвучало: «Что имеем – не храним, потерявши – плачем…»

                                            * * *

Я открыл глаза и обнаружил – мои мольбы были кем-то услышаны: я лежал на знакомом продавленном диване в окружении незамысловатого интерьера моей съемной квартиры. Вздох облегчения, как протяжный крик чайки, расколол тишину.

За облегчением стали появляться раздражение, сожаление и гадкие мысли. Они будто толпились за дверью и, как только она приоткрылась, давясь и толкаясь, ввалились внутрь. Перекрикивая и перебивая друг друга, они зудели противным голоском: «А что, если…», «Да что тебя здесь держит?..», «Ты просто струсил…», «Упустил свой шанс…»

Чтобы заткнуть этот голос хотя бы на минуту, я нащупал в кармане телефон, набрал в списке контактов «мама», и через секунду услышал в трубке знакомое:

– Алло…

Запинаясь, проговорил:

– С наступающим, мам… Как дела? Прости, что не звонил.

Я крепко прижал мобильник к уху, будто боялся пропустить, потерять какое-то важное слово. Из трубки немного дрожащий, родной мамин голос, говорил:

– Все хорошо, сынок. Ты позвонил. Теперь точно все хорошо. Приезжай, мы каждый день ждем, – и в ответ на мой молчаливый вопрос, немного помедлив: – Папа тоже ждет.

Я глубоко дышал, набирая полные легкие воздуха, словно в скором времени свободно дышать станет роскошью.

Громкий стук из-за входной двери бесцеремонно ворвался в комнату и прервал дыхание.

На пороге стоял изрядно промокший, взволнованный и, кажется, немного пьяный Эдуард Петрович.

– Я за тобой, – сходу, без вступлений и любезностей, проговорил он. – Такого еще ни с кем не случалось, чтоб так рано выкидывало. Что-то в тебе есть, – странно прищурившись, сказал он. – Давай собирайся. Последняя попытка. Ты ж мечтал начать новую жизнь. Ну что, струсил?

Я хотел возразить, но, как загипнотизированный, слушал каждое его слово, а по окончании монолога сунул ноги в тапки, беспрекословно вышел вслед за ним на лестничную клетку и поплелся по ступеням вниз.

Мы пошли по длинному коридору и остановились у деревянной светло-зеленой, ничем не примечательной, двери.

– Ну, вторая попытка! Готов изменить мир и начать новую жизнь? – неумело присвистнул Эдуард Петрович.

Я стоял, не шевелясь. В голове разыгралась нешуточная битва. Голоса кричали наперебой: «Вперед»! – и тут же: «Смотри, не пожалей…»

«Пора делать выбор…»

Где-то вдали всплыл нечеткий силуэт заплаканной мамы, за ней – сидящего в кресле отца.

Я мотнул головой.

– Не хочешь? Передумал? – как-то по-доброму проговорил мой проводник. Ну молодец, парень. Как там говорят: лучше синица в руках, чем журавль в небе? Гляди, не пожалей. Хотя, сдается мне, еще встретимся, – сказал он и растворился в синеватом облаке густого дыма.

                                            * * *

Первые дни после нашей последней встречи я ходил по улице, ехал в автобусе, стоял в очереди и… постоянно оглядывался – искал или боялся встретить Эдуарда Петровича.

Прошел почти год. Моя жизнь отличалась от предыдущей только тем, что я стал видеться с родителями.

Я все так же откладывал защиту докторской на интереснейшую, как мне когда-то казалось, тему: «Нумизматика и криминалистика в СССР». Все так же работал кассиром на заправке. Так же искал с местными пацанами самодельным металлоискателем клады (если бы отец был в курсе, я бы стал виновником не только его седых висков, но и, вероятно, инфаркта миокарда).

Мне начало казаться, что встреча прошлой зимой была всего-навсего игрой моего уставшего разума, плодом воображения, воспаленного нескончаемым потоком бессмысленных мыслей.

До Нового года оставалось несколько часов. Я сидел в родительской гостиной, меня согревал только что подаренный вязаный свитер – красный, с белым рогатым оленем. Мама складывала ярко-алые салфетки в виде рождественских цветков (все время забываю название: пуансиия или пуансеттия…) Из кухни доносились отцовское «ой-хо-хо» и запах имбирных пряников. Братья с женами и ангелочками-племянниками должны были приехать с минуты на минуту.

Под связанным мамой свитером приятно щекотало, иногда выбиралось наружу, бегало по лицу, щипало уголки глаз, растягивало рот в придурковатой улыбке детское, давно забытое ощущение счастья. Мама посмотрела на меня и улыбнулась, будто мурашки моего счастья перепрыгивали на нее. Что-то менялось во мне и меняло мир вокруг.

От необычно протяжного звонка в дверь неприятно заныло в области сердца.

– Иван, это к тебе, – послышался из коридора командирский голос отца.

На пороге стоял курьер. Он держал в руках маленькую коробку в праздничной блестящей упаковке. Доставщик улыбнулся и протянул мне нежданный подарок.

– Таинственная поклонница, – пошутил, видя мое недоумение, отец.

«Скорее, поклонник», – чуть не вырвалось у меня вслух.

В коробке лежала открытка.

На ней красовалась зеленая елка, украшенная конфетами и шарами. Вокруг елки улыбчивые дети, в красных галстуках, водили хоровод. На обороте открытки красным фломастером пылал текст: «Иван, скоро полночь, не забудь загадать желание».

Я почему-то не удивился, покрутил открытку в руках и сунул ее в карман. А когда мама, пробегая мимо с подносом, чмокнула меня в щеку, как бы невзначай, я загадал желание.

Куранты в телевизоре пробили полночь, шампанское в хрустальных бокалах и улыбки родных искрились ярче новогодних огней, мандариновый запах надоедливо щекотал нос… Я загадал: «Чтобы голубоглазая Иринка, новенькая продавщица из круглосуточного, согласилась пойти со мной на свидание».

С годовщиной, Бэн!

Я говорю: «Помнишь, какой сегодня день?»

Я говорю: «Знаешь, чего я так нарядилась?»

Я говорю: «Сделала завивку, надела каблуки. Смотри – все, как ты любишь!»

Он вздрагивает, будто мой голос делает ему больно, нехотя поворачивает голову в мою сторону и нажимает кнопку на телевизионном пульте. Он убавляет звук до тишины. На экране люди в спортивной форме – бейсбольная команда – мгновенно превращаются в глухонемых. Он смотрит на меня добрыми, ничего не помнящими глазами.

Он говорит: «Я думал, сегодня дежурит Элен. Молоденькая Элен, с большими… – он делает неприличные жесты руками, пытаясь изобразить два баскетбольных мяча у себя на груди, – большими… глазами, – он хихикает, как ребенок, и продолжает: – Вы вместо Элен? Что-то припоминаю… Сегодня я вел себя хорошо. Принял лекарства и все съел… и, если Вы не против, – он нажимает кнопку на пульте, происходит чудо, и к команде бейсболистов возвращается голос и слух, – я хочу досмотреть игру, сегодня финал, – говорит он. – Хотите, посмотрим вместе?»

В моей голове черно-белый фильм. Кадры безостановочно сменяют друг друга…

…Мы лежим на свежескошенной траве, нам по шестнадцать, из одежды наши тела прикрывают только васильки и ромашки, он целует меня там, где нельзя… Щекотно, и я хохочу без остановки…

…День, когда нам официально разрешили покупать алкоголь. Он встает на одно колено и протягивает мне самодельное кольцо, прямо у кассы круглосуточного магазина…

…Мы лежим на чердаке, укутавшись в теплое мягкое сено, он гладит мой округлившийся живот и шепчет ему что-то по секрету. Его мать зовет нас и ругается, что нам уже по 30, а мы – как дети. Я хохочу без остановки…

…Нам дарят серебряные ложки и говорят, мы отличная пара – 25 лет вместе. Не верится… Он шепчет мне на ухо колючими губами: «Я всегда буду любить тебя». Мне щекотно, и я хохочу без остановки…

На пленке появляются невнятные пятна и черные прерывистые полосы. Фильм обрывается, закадровый голос безучастно произносит сухие, колючие слова: «Бэн болен. Элен, очнись! Болезнь прогрессирует – скоро он перестанет узнавать тебя».

Я вздрагиваю, будто по мне пустили ток из дефибриллятора. Достаю из тумбочки кусок его любимого шоколадного торта. Я зажигаю свечу. «С годовщиной, Бэн!» – я протягиваю ему тарелку, он смущен.

«Я буду помнить за двоих», – говорю я, молча, и целую такие близкие и такие далекие губы.

Из детства…

Детская совесть в человеке – как зародыш в зерне,

без зародыша зерно не прорастет.

(Чингиз Айтматов. «Белый пароход»)

Димка

Женщина аккуратно поставила дымящуюся тарелку на небольшой деревянный табурет, придвинула его к дивану, поправила подушку и чмокнула сына в рыжую макушку.

– Проснулся, соня? Давай помогу.

Мальчик потёр глаза, стянул до пояса одеяло, медленно повернулся на бок.

– Я сам, – он оттолкнулся руками о край дивана, под шерстяным одеялом в области ног что-то заскрипело и звякнуло. Мальчик скорчил лицо.

– Больно, – тихо сказала сама себе женщина.

Мальчик кое-как сел. Пододвинул табурет вместе с тарелкой и стал бесшумно рисовать ложкой восьмёрки-бесконечности на мутно-жёлтом полотне горохового супа, изредка как бы невзначай поглядывая на постоянно спешащие куда-то чёрные стрелки настенных часов.

– Сашка, все наладится! Ты ешь и ни о чём не думай, – женщина присела на край дивана рядом с сыном.

Но мальчик не мог не думать. Мысли, как противные, скользкие черви, пробирались в голову. Он проглотил несколько ложек.

– Мам, а как же Димка? – сквозь липкие мысли-червяки выдавил мальчик.

– Я же просила тебя… Опять за старое, – дрожащим голосом сказала женщина.

– Мам, помнишь, мы договорились говорить друг другу правду, всегда? Помнишь? Так вот… я – говорю, – мальчик тяжело задышал, отодвинул тарелку и откинулся на подушку.

Женщина молчала. Давным-давно, когда нечаянно выяснилось, что отец мальчика сидит в тюрьме за кражу со взломом, а не бороздит просторы далёкого космоса, после чего Сашку искали три дня, она пообещала ему всегда говорить правду.

– Милый, нет никакого Димки, – почти шёпотом проговорила женщина.

– Как нет? – мальчик уставился на неё. – Мам, вспоминай, я же рассказывал тебе, что познакомился с ним в больнице, мы подружились. Он и домой ко мне приходил, пока ты на работе была. Дня четыре назад. Говорил, ещё зайдёт, но пропал… Понимаешь, пропал?.. И ещё он говорил, что всё придумал, что знает, как помочь, что, если захотеть… – мальчик продолжал тараторить, а женщина лишь терпеливо слушала и тёрла виски.

– Ну всё, хватит, – вдруг сказала она, – опять придётся звонить доктору.

– Не надо доктору, – Сашка отвернулся и замолчал.

– Хочешь посмотреть телек? – женщина щёлкнула кнопку на пульте.

Мальчик повернул голову. На экране появились дети с трубками в горле и во рту, приятный женский голос за кадром просил прислать деньги на их лечение. Сашке стало жалко детей, и он молящими глазами посмотрел на мать, а она поцеловала мальчика в волосы. Денег для болеющих детей у них не было.

– Лучше почитай книгу. Мне пора… Заряди телефон, я закрою дверь на два замка.

Сашка рассматривал влажные ладошки и делал вид, что мамины слова пролетают мимо его ушей. На самом деле он всё слышал, просто не любил, когда она закрывала дверь на два замка и работала по ночам.

Женщина закрутила волосы в высокий пучок на макушке, подкрасила и без того розовые губы, перекинула сумочку через плечо и вдруг низким, немного зловещим, будто не её, голосом сказала:

– Когда захочешь сделать глупость, вспомни про тех детей. Вспомни, что ты мог быть там, где они…

Она всегда говорила про тех детей, когда не хотела, чтобы случилось что-то нехорошее.

– Мам, сколько раз ты будешь повторять? И вообще, Димка говорит, что тот дом, который строили в лесу, неправильно строили: дети просто играли, а балки не выдержали и рухнули на них… И никто их туда не заманивал, сами они… – он помолчал, а через несколько минут продолжил: – Ещё Димка говорит, что тот, который выбрался, не виноват, он не хотел… оставлять их там одних, – мальчик говорил и всеми силами старался верить своим словам.

Женщина внимательно выслушала его и выдохнула:

– Если бы ты тогда послушал меня, – она резко замолчала, потом закашлялась, пошатнулась, схватилась рукой за горло, будто слова застревали и доставляли ей нестерпимую боль, вдохнула несколько раз и продолжила: – Веди себя хорошо, ведь ты уже совсем взрослый.

Затем она зачем-то затрясла головой, будто перед её глазами показывали то, на что она смотреть не хотела. Будто показывали три небольших гроба и детей в них.

Сашка ждал ещё каких-то слов, но вслух женщина ничего не сказала.

Когда дверь захлопнулась, мальчик вытащил из-под подушки сложенный конвертиком листок бумаги, развернул его и ещё раз прочитал: «Встретимся на опушке леса. Димка».

Димка не приходил четыре дня, а записку Сашка обнаружил только сегодня утром.

Мама вернётся завтра к обеду, до заката ещё три с половиной часа и, если всё сделать быстро… – не тратя времени даром, Сашка поёрзал на неудобном диване, кое-как улёгся, вытянул руки по швам и зажмурил глаза.

Он никогда не делал этого сам, только вместе с Димкой. Мальчик вздохнул несколько раз и повторил вслух слова, которым научил его Димка:

– Всегда смотри своим страхам в лицо.

Сашка начал считать: «Один, два, три, четыре, пять…» Пятьдесят четыре – и темнота поглотила всё вокруг.

А когда мальчик открыл глаза, осенний ветер протяжно выл заунывную песню, сухие пятнистые листья шуршали под ногами. Казалось, листья шептали и шушукались. Если прислушаться, можно было услышать: «Вернис-с-сь… Пропадёш-ш-шь…» Сашка посильнее натянул шапку, недоверчиво посмотрел вокруг, опустил взгляд на ноги в новеньких кедах, неуверенно сделал шаг, другой и, аккуратно переставляя одну ногу, затем вторую, пошёл вперёд. Мимо проплывали городские улицы, одинокие прохожие, серые пятиэтажные дома-близнецы и длинноногие фонарные столбы. Мальчик не заметил, как город ни с того ни с сего закончился.

Вдруг Сашка остановился не в состоянии сделать шаг, будто две невидимые силы тянули его в разные стороны. Мальчик знал: одной силой управляла мама, а другой – Димка. Конечно, он любил маму, но без Димки ему было совсем туго.

Если Димка не вернётся, с кем он будет читать одни и те же книжки, перемещаться во времени и пространстве? С кем и как сбегать с уроков, покорять просторы бескрайнего космоса? С кем будет ловить в озере рыбу и искать сокровища для больных детей?..

Небо заволокло грязными серыми тучами, несколько острых капель больно врезались в Сашкино лицо. Мальчик огляделся: за опушкой в лесу, среди деревьев несколько раз отрывисто блеснул яркий свет.

– Димка, я иду, – сказал вслух Сашка и сделал шаг в сторону тенистого леса.

Неприветливый лес хватал Сашку за куртку, кидался колючими шишками, ставил подножки изогнутыми корнями, затягивал новенькие кеды в непроходимую жижу.

Мальчик то и дело оглядывался по сторонам. Казалось, он искал кого-то или боялся, что кто-то найдёт его.

Неожиданно резко стемнело. Мальчик повертел головой: со всех сторон его обступали деревья-великаны, ветви которых трансформировались и на глазах превращались в лапы чудовищ.