Цена прошлого

Теперь же придётся начинать жизнь с чистого листа..

Будильник прозвенел в оглушительной тишине так резко, что Лена вздрогнула. Она пошарила по тумбочке, нажала кнопку отбоя и, откинув одеяло, села на кровати.

Телефон завибрировал снова. Сообщение от банка. Женщина открыла его почти машинально. «Уведомление о списании комиссии за обслуживание счёта». Минус 50 тысяч рублей. Квартира, которая досталась ей после развода и казалась спасением, всё эти годы требовала платы. И пени уже набежали на сумму, которой у неё нет.

Там в Америке она могла себе позволить не работать, муж полностью обеспечивал их жизнь, а сейчас ей предстояло войти в приёмное отделение Московской городской больницы, где пахнет хлоркой и усталостью.

Её руки до сих пор помнят, как держать лапроскоп,здесь же от неё будут ждать умение одной левой ставить катетер бабочку пьяному пациенту прямо в коридоре,терпеть бесконечные сплетни.

Вздохнув, она надела халат и прошла на кухню, чтобы приготовить завтрак.

Раньше это делал личный повар, который приходил к ним два раза в неделю, сейчас же ей предстояло справляться самой.

Щёлкнув кнопкой электрического чайника, она достала сковороду и поставила её на газ. Взгляд упал на экран телефона, который она оставила на подоконнике. Десять пропущенных от неизвестного номера и одно сообщение: «Елена Николаевна, мы рассмотрели ваше резюме. К сожалению, ставка процедурной медсестры уже закрыта. Но у нас есть вакансия сиделки в стационаре с проживанием».

Тесто капало с венчика на чистую плиту, которую она вчера отмывала до блеска, но Лена этого даже не заметила. Это было не просто падение социального статуса — это был приговор. Женщина, которая двадцать лет назад ассистировала на операциях на открытом сердце, теперь будет менять подгузники чужим старикам.

Но делать не чего, в конце концов, надо же им на что-то жить. Чтобы оплатить обучение Вадима и Сергея в столичных вузах, им пришлось брать крупный кредит. Каждый месяц они относят в банк по 25 тысяч рублей, это ещë не считая оплаты за квартиру и продукты питания.

Из задумчивости еë вывел звонок телефона. На экране снова высветился не знакомый номер, потом сразу же пришло сообщение.

"Если не хочешь, чтобы твой благоверный узнал всю правду, плати. "

Лена вздрогнула как от удара хлыстом. Кто кроме акушерки в роддоме мог знать правду о рождении Вадима? Тем более уже прошло 22 года. Может это просто чья то шутка?

Или еë семье действительно пришёл конец?

Глава 9

Полина везла тележку, наполненную продуктами. Её мысли сейчас были заняты дочерью. Она поругалась со своим мужем и ночью, приехала к ним вместе с ребёнком.

А ведь с самого начала они предупреждали Юльку, что Дима ей не пара. Но кто же слушает родителей?

Впрочем сама Полина тоже была такой, она вышла замуж за Петю вопреки воли своей матери, но не смотря на это, они прожили долгую и счастливую жизнь.

Она так глубоко задумалась, что буквально врезалась в женщину которая как раз собиралась входить в магазин.

—Вы что, совсем что ли под ноги не смотрите?

Лена опустилась на корточки и стала собирать с асфальта содержимое своей сумочки.

—Простите. Давайте я вам помогу?

—Не надо, я сама.

—Михалëва, это ты что ли?

—А мы знакомы?

—Это же я, Полина Пастухова. Помнишь, мы вместе с тобой работали в Склифе?

Лена хотела соврать, что не помнит, но вовремя прикусила язык.

—Сколько же лет мы с тобой не виделись?

—Последний раз на корпоративе,в честь юбилея больницы.

—Точно. Ты потом куда то пропала.

—Мужа пригласили на стажировку в Америку, мы думали уедем туда не на долго, а получилось остались навсегда.

—Давно в Москве?

—Неделю назад вернулись.

—Понятно.

—Ну а ты как? По прежнему старшая медсестра?

—Я уже давным давно уволилась. Когда мы с Петей и Юлькой вернулись из Сочи, я думала Павлова назначит меня, как раз ставка была свободна. Но пришёл новый главврач и поставил на моё место свою дочь.

В момент разговора, в кармане Лены за вибрировал телефон, достав его и посмотрев на дисплей, она сбросила звонок.

—Я тебя наверное отвлекаю? –спросила Полина, оборвав свой рассказ на полуслове.

—Ничего страшного. О чём мы с тобой говорили?

—Подожди минутку. А какая температура? Жаропонижающее дал? Что значит ты не знаешь где оно? В аптечке на кухне. Петь, ну ты врач или кто? Скоро буду, пока.

—Я гляжу вы на второго решились?

—Да куда уж мне.

—Извини пожалуйста.

—Это Юлька сделала нам с Петей такой подарочек.

—Как Олег?

Лена не хотела спрашивать, но этот вопрос вырвался как то сам собой.

—У них с Мариной всë хорошо.

—Ой, я же на работу опаздываю–сказала она, взглянув на часы.

—Оставишь мне свой номер телефона?

—Пиши.

Уже сидя в вагоне, Лена всё прокручивала разговор с Полиной. А вдруг дочь Олега и её сын, когда нибудь встретятся? А что если Вадим влюбится в Катю? Нет, такое даже представить себе страшно. Они никогда не должны быть вместе.

Город дышал сыростью и бензином. Мелкая, назойливая крупа секла лицо Дмитрия Романова, тая на воротнике пальто ледяной коркой. Фонари роняли на мокрый асфальт болезненно-желтый свет, в котором кружилась взвесь из грязи и снега. Мужчина сутулился под тяжестью невидимого груза, хотя руки его были пусты — он как раз сворачивал за угол круглосуточной аптеки.

Звонок матери застал его врасплох прямо посреди аврала, когда начальник отдела брызгал слюной над квартальным отчетом. Голос Анны Павловны в трубке был каким то не таким. Нет, она не плакала, не жаловалась по-женски истерично, а просто констатировала факт: «Митенька, мне совсем худо. Дышать нечем, будто плита бетонная на грудь легла». Скорая у нее уже была. Бравые парни в синей униформе сделали кардиограмму, всадили пару уколов и настоятельно предлагали госпитализацию, тыча пальцем в пляшущую линию графика. Но мать уперлась намертво. «Куда я поеду на ночь глядя? У меня там Танька одна, кошка некормленая. Таблеточки дайте, я отлежусь».

Злость поднималась изнутри тяжелой, горячей волной, мешаясь со свинцовым страхом. Какая безрассудная глупость! Неужели она до сих пор не понимает, что если с ней случится непоправимое, этот грех ляжет на него несмываемым клеймом? Он никогда себе этого не простит. Будет ходить по этой земле тенью, зная, что мог настоять, заставить, взять такси и вытащить ее из квартиры силком, пока было время. А теперь идет покупать эти чертовы таблетки, которые могут оказаться лишь отсрочкой приговора.

Он толкнул тяжелую стеклянную дверь аптеки. Звякнул колокольчик — одинокий звук в стерильной пустоте зала. Запахло озоном от кварцевой лампы, мятой и дешевым пластиком блистеров. Сонная девушка-фармацевт за толстым стеклом вопросительно подняла бровь.

— Капотен, нитроглицерин, верошпирон, — хрипло бросил Дмитрий, опираясь локтями о прилавок.

Девушка молча защелкала клавиатурой.

Пока принтер натужно выплевывал чек,его мысли снова провалились в прошлое. Их папаша сбежал, когда младшей Танюшке едва исполнилось два года. Просто вышел однажды июльским утром за сигаретами и растворился в летнем мареве навсегда, оставив после себя лишь запах перегара и гулкую звенящую пустоту в двухкомнатной хрущевке.

С тех пор мать замуж больше не вышла. Словно кто-то нажал на паузу, заморозив её жизнь в тот самый день предательства. Всю свою жизнь она посвятила им. Анна Павловна работала на двух работах: днем мыла полы в проектном институте, а ночами печатала чужие курсовые. Он помнил её синяки под глазами, и то, как она перешивала свои старые платья для Тани, делая вытачки дрожащими от усталости руками.

Признаться сыну, что ей страшно ехать одной в казенный больничный бокс — значило показать слабость. А она хотела быть сильной.

— Восемьсот сорок рублей, — голос фармацевта вырвал его из морока.

Дмитрий приложил карту к терминалу, даже не почувствовав списания. Деньги сейчас казались чем-то вроде прошлогодних листьев — мусором, шуршащим под ногами.

Пакет с лекарствами оттягивал карман. До дома матери было три остановки на автобусе, но он поднял руку, останавливая машину. Желтые пятна фар мазнули по лужам, разбивая отражения фонарей на тысячи осколков.

В салоне пахло дешевым ароматизатором и остывающим мотором. Водитель, пожилой кавказец, что-то тихо напевал на незнакомом языке. Ему вдруг стало невыносимо душно. Он опустил стекло, впуская в салон свежий воздух.

«Только бы успеть сунуть тебе под язык эту таблетку раньше, чем та бетонная плита окончательно придавит твою грудную клетку. Я буду орать на тебя до хрипоты, швырять эти твои треклятые авоськи об пол, куплю путевку в санаторий и лично посажу в поезд. Но это всё будет потом. Только потерпи пожалуйста, хотя бы ради того маленького мальчишки, в котором до сих пор сидит страх остаться одному.

Свинцовый апрельский вечер навалился на город всей своей неподъемной тяжестью, проглотив последние лиловые сумерки. Юля возвращалась с работы домой , и привычная дорога через старый парк казалась ей сегодня тоннелем, ведущим в никуда. Всего несколько часов назад этот клочок земли жил оглушительной, пестрой жизнью: смеялись дети у фонтана, стучали по гравию колеса велосипедов, перекрикивались парочки на скамейках. Но теперь дневная мишура осыпалась, обнажив истинную суть места — сырую, холодную и враждебную бездну.

Сейчас здесь не было ни одной живой души. Ни единого голубя под голыми, черными ребрами лип, ни даже бездомного кота, шуршащего палой листвой. Природа вымерла вместе с солнцем. А небо, словно решив довершить картину абсолютного одиночества, как назло затянуло плотной ватой туч. Фонари не горели. Единственным источником света служил мертвенно-бледный экран смартфона, который она судорожно сжимала в кармане пальто, но его свечение лишь подчеркивает густоту окружающего мрака.

Сказать, что ей было страшно, — это значит ничего не сказать. Воздух стал плотным, маслянистым, он пах прелостью, мокрым железом старых качелей и озоновой сыростью. Под ногами предательски чавкала раскисшая от недавней оттепели глина, и этот звук казался невыносимо громким.

Юля старалась ступать бесшумно, прижимаясь к краю аллеи, туда, где начинался колючий кустарник.

Внезапно эта звенящая пустота позади нее взорвалась звуком. Сухой, ритмичный хруст гравия. Чужие шаги. Они были тяжелее её собственных, уверенные, неторопливые, с легким металлическим лязганьем — то ли пряжка ремня, то ли собачий поводок бил о штанину.

Они неумолимо нагоняли.

Первобытный инстинкт ударил в голову горячей волной адреналина. Бежать! Мышцы ног сжались в тугую пружину, готовясь швырнуть тело вперед, сквозь кусты, напролом, куда угодно, только бы прочь от этого звука. Девушка рванулась всем корпусом, но ноги словно приросли к земле. Суставы одеревенели, отказываясь повиноваться разуму. Липкий паралич сковал волю, превратив её в идеальную, замершую в ужасе мишень. Она стояла посреди черной аллеи, хватая ртом холодный воздух, и слышала, как гулко, подобно набату бьется её собственное сердце. Каждый удар отдавался пульсацией в висках. Казалось, преследователь тоже должен слышать этот панический ритм.

Наконец она сделала над собой усилие. Это движение потребовало титанического напряжения всех сил, будто она пыталась сдвинуть гору плечом. Тело содрогнулось крупной дрожью, сбрасывая оцепенение. Колени предательски подогнулись, но устояли. Резко оттолкнувшись от влажной брусчатки, Юля бросилась в сторону, продираясь сквозь шиповник. Тонкая ткань джинсов мгновенно намокла от холодной росы и порвалась на бедре, ветки хлестнули по лицу, оставив жгучие царапины на щеке.

Она неслась вслепую, не разбирая дороги, выставив руки перед собой. Слева мелькнула покосившаяся спинка деревянной скамейки, справа — провал темноты, ведущий к заброшенной детской площадке. Преследователь больше не скрывался — его шаги перешли на тяжелый бег, стремительно сокращая дистанцию.

Впереди, разрывая кромешную тьму, вспыхнул спасительный прямоугольник электрического света — окно круглосуточной аптеки на выходе из парка. До него оставалось метров сто открытой, залитой дождем дороги. Последним отчаянным рывком, чувствуя, как огнем горят легкие, Юля вылетела из-под покрова деревьев прямо под равнодушное сияние витрины.

Она резко обернулась, ожидая увидеть за спиной жуткий силуэт.

Аллея за её спиной была абсолютно пуста.

Ветер лениво гонял по асфальту одинокий пластиковый пакет, да капли редкого дождя отбивали монотонный ритм на стекле телефонной будки. Звук тяжелых шагов исчез так же внезапно, как и появился, словно его поглотила сама бархатная пустота вечера. На мгновение девушке показалось, что сам парк просто тяжело, разочарованно вздохнул ей вслед, не сумев дотянуться до добычи в двух шагах от людного перекрестка. Пошатываясь, опираясь рукой о холодный металл аптечной урны, Юля медленно сползла на мокрый бордюр. Спасительный свет фонаря бил в глаза, но страх почему-то не отпускал. Теперь она знала наверняка: кто бы ни шел за ней в темноте, он остался там, в непроглядном мраке совершенно безлюдных деревьев.

Глава 10

Юля должна была вернуться домой ещё час назад, но её до сих пор не было. Пётр старался гнать от себя мрачные мысли, мало ли, на работе задержали, ну или встретила подругу и заболталась с ней. Хотя, как можно быть такой безответственной, когда дома ждëт маленькая дочь? Нет, всё таки они что-то упустили в её воспитании.

И когда она успела так изменится?

В гостиную не слышно зашла Полина, она только что уложила Василису, девочка никак не хотела засыпать без мамы.

Ни книжка с яркими картинками, ни любимый медвежонок не могли её отвлечь.

—Спит?

—Да.

—Ну слава богу.

—Где же Юля?

—Придёт, я ей всё выскажу! —Пётр ударил по столу кулаком так, что солонка опрокинулась и из неё высыпалась соль.

—Ну что ты делаешь?

Полина взяла из раковины тряпку и начала вытирать стол.

—Прости, я нервничаю из-за Юльки.

—А ты Диме не звонил?

—После того, как он выгнал мою дочь и внучку на улицу по среди ночи, я видеть его не хочу!

Полина хотела что-то сказать, но тут раздался звонок в дверь, не сговариваясь, они пошли в прихожую.

— Кто там? — хрипло спросил Пётр, не решаясь заглянуть в глазок.

Женщина отодвинула его плечом и щёлкнула замком.

На пороге стояла Юля. Бледная, растрёпанная, с размазанной под глазами тушью. Плечи её мелко дрожали, а из приоткрытой сумки виднелся край больничного пропуска на синем шнурке.

— Мам… Пап… — выдохнула она, пытаясь переступить порог непослушными ногами.

Пётр тут же забыл про свой гнев. Он шагнул вперёд, крепко обнял дочь прямо в тесной прихожей, прижимая к себе так, словно боялся, что сейчас кто-то заберёт её обратно. От неё пахло озоном и дешёвым кофе из автомата.

— Где ты была, горе луковое?

— Мы уже полицию хотели вызывать.

Юля уткнулась носом в его свитер и наконец-то заплакала по-настоящему — беззвучно, содрогаясь всем телом. Весь ледяной ужас последних часов прорвался наружу.

Полина молча сняла с дочери мокрую куртку, забрала сумку. Провела ладонью по её волосам:

— Тише, тише, родная. Раздевайся скорее, у тебя руки как лёд. Я чайник только что поставила. Иди умойся, пока я заварю ромашковый с мятой. Тебе нужно согреться.

Когда Юля скрылась в ванной, Полина вернулась на кухню. Пётр стоял у окна, глядя в темноту, и всё ещё тяжело дышал.

— Димка звонил? — глухо спросил он, не оборачиваясь.

— Нет. Но СМС прислал. «Она у вас?»

— Я ничего не хочу о нём слышать! Выгнать жену с ребёнком на улицу! Собрал бы вещи сам и ушёл к своей Марине, если невмоготу стало. Трус.

В коридоре зашумела вода. Через минуту появилась Юля: лицо красное, веки опухшие, зато взгляд немного прояснился.

Она медленно прошла на кухню и опустилась на табурет. Обхватила горячую чашку обеими руками, впитывая тепло.

— Простите, — сипло сказала она. — У Аньки из терапии был день рождения, спустились в кафетерий после смены. Я думала, быстро, буквально на полчаса. Поставила телефон на беззвучный, чтобы Василису случайно не разбудить вибрацией, а потом закрутилась в разговорах… Очнулась, когда поняла, что уже одиннадцать. Автобусы ходят плохо, такси вызвать не могла — приложение требовало подтверждения через СМС, а сеть в подвале больницы совсем не ловит. Побежала до остановки, ждала маршрутку под дождём…

Она сделала глоток чая и поморщилась:

— Сахара нет?

— Сейчас положу, — засуетилась Полина. — Две ложки? Ты же любишь сладкий.

— Три. Голова раскалывается.

— Это от голода, — констатировал Пётр, садясь напротив. Он придвинул к ней блюдце с печеньем. — Ешь давай. И почему сразу не набрала нам? Мы бы встретили или денег скинули.

— Хотела сама справиться, — Юля виновато шмыгнула носом. — Взрослая ведь, своя семья. Неудобно вас дёргать из-за каждой ерунды. А потом увидела пропущенные… Я думала, вы с ума сошли там от страха. Мне так стыдно.

— Стыдно ей, — проворчал Пётр, но голос предательски дрогнул.

— Марш спать. Завтра твоя смена к восьми утра.

Юля хотела возразить, но вместо этого просто кивнула. Тепло кухни, родной запах отцовского одеколона и материнской ромашки разом обрушились на неё, ломая остатки напряжения. Глаза начали закрываться сами собой.

— Я завтра сама Василису в сад отведу.

—Спасибо.

Пётр проводил дочь тяжёлым взглядом до самой двери спальни.

— Поль, — тихо сказал он, когда жена закончила вытирать капли со столешницы. — Может, зря мы её тогда отговорили аборт делать? Рано ей было в двадцать лет впрягаться. Жила бы сейчас спокойно, институт закончила бы. Всё бегает, разрывается между сменами и ребёнком. Денег вечно нет.

Женщина замерла с полотенцем в руках. Обошла стол, подошла к мужу и прижалась к его плечу.

— Если бы не Василиса, где бы сейчас наша Юлька была? — так же тихо ответила она, глядя на тёмное окно.

А внучка… Посмотри, какая она светлая растёт.

Пётр накрыл её руку своей тяжёлой ладонью. Страх, сжимавший сердце последние три часа, наконец начал отпускать, уступая место свинцовой усталости прожитого дня.

Дима заглушил двигатель, но не спешил выходить. Он откинул голову на подголовник и закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. Вчерашний день тянулся за ним липким, тошнотворным шлейфом.

Утро началось с глухой пробки и пропущенного звонка от заказчика. На планерке начальник — человек без нервов и жалости — смотрел сквозь него, как через стекло, а потом молча вычел из зарплаты штраф за опоздание. Деньги были отложены на первый взнос по ипотеке, о которой они с Юлей мечтали последние два года.

В обед всё стало только хуже. Важный клиент, чью подпись Дима пытался получить три недели, брезгливо двумя пальцами поднял залитый кофе контракт. Коричневое пятно расплылось прямо поверх суммы сделки. Пришлось звонить в офис юристам, краснеть, лепетать что-то про неуклюжего официанта и переносить встречу.

Но настоящей точкой невозврата стал вечер.

Он вернулся домой выжатый как лимон. Квартира встретила его оглушающей тишиной — той самой, которая бывает только перед грозой или после побега. Детский стульчик для кормления стоял сдвинутым набок. Кружка-непроливайка валялась на ковре, вытекшее молоко уже начало подсыхать желтоватым пятном.

— Ты чего вещи пакуешь? — спросил он, скидывая ботинки. Голова гудела, хотелось просто упасть лицом в подушку.

Юля вышла из спальни с дорожной сумкой. Она переоделась из домашнего халата в джинсы и свитер.

— Я уезжаю к родителям.

— Что опять стряслось?

— Ни-че-го,всё наоборот закончилось.

И дальше слова посыпались сами — те самые обвинения, которые копились месяцами. Про то, что она одна тащит быт и ребенка. Про то, что он приходит только спать. Про Марину из отдела логистики, лайки которой Дима забыл стереть в истории браузера неделю назад

— Ты даже не заметил, что я подстриглась! — кричала она, прижимая к груди сонную дочь. — Тебе плевать на нас! Мы тебе мешаем жить красиво!

— Да при чем тут Марина?! Это тупо алгоритм ленты, дура! — взорвался он, тоже переходя на крик. — Куда ты потащишь ребенка на ночь глядя?! Опомнись!

— Туда, где меня не называют дурой за то, что я устала быть прислугой в собственном доме! — отрезала она, плечом оттесняя его от двери.

Когда замок щелкнул, Дима остался стоять в темной прихожей один.

Сейчас, сидя в машине перед домом тестя, он снова прокручивал этот момент в голове. Злость никуда не делась. Как можно было всё разрушить из-за такой ерунды? И ведь знала же, что у него аврал на работе, что он зашивается…

Дима достал телефон. Сорок два пропущенных от Петра Викторовича. Ни одного от Юли. Он открыл мессенджер, нашел семейный чат. Написал: «Она у вас?» Ответа не последовало. Три синих галочки висели мертвым грузом — сообщение прочитано минуту назад. .

Вздохнув, он вышел из машины. Ветер сразу пробрался под легкую куртку. Домофон ответил мгновенно, словно тесть сидел в прихожей и ждал звонка. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Лифт ехал невыносимо долго. Дима машинально поправил ворот рубашки, пригладил волосы. Нужно зайти спокойно.

На площадке пятого этажа пахло жареной картошкой с луком и тушенкой — тот самый запах из детства, который всегда означал покой. Но сейчас желудок лишь болезненно сжался. Перед дверью тридцать четыре он остановился, собираясь с мыслями. Палец завис над кнопкой звонка.

Глубокий вдох. Выдох. Главное — не оправдываться. Оправдания выглядят жалко.

Он нажал на звонок. Раздалась короткая, требовательная трель.

За дверью послышалась возня, тяжелые шаги, и дверь распахнулась.

На пороге стоял Пётр Викторович. Старый домашний свитер,джинсы. Лицо серое от недосыпа и ярости. Он даже не поздоровался. Сделал шаг вперед, нависая над зятем всей своей массой, и схватил Диму за грудки одной рукой, впечатывая спиной в бетонную стену лестничной клетки.

— Пустите, давайте поговорим как взрослые люди, — прохрипел он, чувствуя, как жесткий ворот рубашки впивается в горло.

— Ты щенок. Которого подобрали, обогрели, а он нагадил в тапки и жену с ребёнком на улицу выгнал.

— Я не выгонял! — дернулся Дима, пытаясь перехватить руку тестя. — Сама ушла! Там накладка на работе была, я психанул, слово за слово… Я приехал мириться.

Пётр Викторович медленно разжал пальцы. Дима пошатнулся, оперся рукой о стену, растирая шею.

—Значит так. В квартиру я тебя не пущу, Юлька спит, она трое суток подряд на ногах, отделение забито. Будить её ради твоих извинений я не позволю. Ещё раз увижу тебя рядом с ней или ребенком до того, как мозги на место встанут — костей не соберешь. Понял меня?

Дима сглотнул ком в горле. Запах домашней еды вдруг показался таким же холодным и чужим.

— Понял, — выдавил он.

— Вот и славно, — Пётр Викторович развернулся и захлопнул дверь перед самым его носом.

Дима постоял секунду, слушая тяжелую тишину лестничной клетки, затем медленно спустился вниз. Внутри всё кипело от бессилия. Он сел обратно в машину, ударил ладонями по рулю.

— Черт! — выдохнул он в пустоту салона.

Он завел двигатель, но трогаться с места не спешил. Достал телефон, открыл банковское приложение. Перевел остатки премии — сорок тысяч рублей — на карту Юли.

Пусть подавится этими деньгами. Завтра он поедет в офис, возьмет отгул за свой счет и поедет к Марине. Хотя бы там его выслушают, не встречая кулаками в лицо.

А послезавтра он найдет хорошего юриста. Война так война.

Самолёт приземлился в аэропорту Домодедово, пока Илья прошёл паспортный контроль и получил свой багаж, было уже около пяти часов утра.

В терминале царила сонная тишина. Редкие пассажиры с опухшими от усталости глазами брели к выходу, зевая на ходу. Электронные табло мигали зелёными огнями, а громкоговорители изредка выплёвывали объявления о задержках рейсов.

Он стоял у ленты выдачи багажа, глядя на медленно вращающийся конвейер. Его чемодан был последним — чёрный, помятый, как и он сам после бессонной ночи перелёта. Илья поднял его одной рукой, чувствуя тяжесть не только сумки, но и груза сомнений.

На улице моросил мелкий дождь, смешиваясь со снегом. Такси подъехало почти сразу. Водитель, пожилой мужчина с усталым лицом, молча открыл дверь.

— Куда едем?

— Гостиница «Космос».

— Студент? — хмыкнул таксист, поглядывая в зеркало заднего вида.

— Нет, врач, — коротко ответил Илья.

Машина тронулась, разрезая тёмную московскую ночь. Фонари мелькали за окном размытыми жёлтыми пятнами. Город спал, погружённый в серую пелену дождя. Только редкие прохожие торопливо перебегали улицы, стараясь укрыться от холода.