СЕМЬ СТУПЕНЕЙ

Когда я через полчаса снова зашла посмотреть поздравления, пост Михаила с фотографиями уже исчез. Он удалил его вместе со всеми комментариями.

Мы уже сидели в такси, когда телефон снова завибрировал – Вера. Я не ожидала от неё поздравлений – не говорила ей о свадьбе. Сообщение было обрывистым: «Лена, на берег озера прибыли строители с техникой. Начинают разметку под коттеджи. Виктор в ярости, пытается их остановить».

Я подняла глаза и встретила взгляд Михаила. Он что-то говорил о документах на рейс, но я уже не слышала его слов. За окном такси мелькали огни Москвы, провожающие нас к морю, а я сидела и понимала – наша «тихая гавань» только что закончилась, даже не успев начаться. Что-то приближалось, и бегством не отделаться.

Номер в отеле оказался красивым и просторным, с панорамным окном, открывающим вид на тёмное море. Но уютно мне так и не стало. После ужина, вновь омрачённого моей тошнотой, в комнате повисло гнетущее молчание. Передышка длилась недолго – всего несколько часов простого человеческого счастья и покоя.

Я сидела на краю кровати, теребя в руках телефон. Сообщение от Веры горело в памяти, как сигнал тревоги. «Строители… Виктор в ярости…» И этот сон… Если его видели не только я, но и Вера с Виктором, значит, это не просто плод больного воображения беременной женщины. Это что-то большее. В последнем разговоре с Верой мы так и не смогли нормально обсудить это – Миша был рядом, и я чувствовала его настороженность, ту самую глухую стену, которую он возводил каждый раз, когда речь заходила о чём-то, что он не мог контролировать.

Меня беспокоило и кое-что другое. Я не выдержала и написала Алине: «Влад прислал мне личное поздравление! Откуда у него мой номер? Мишка точно не мог дать».

Ответ пришёл не сразу. Сначала был статус «печатает…», который долго висел на экране.

Наконец, пришло сообщение: «Лен… я, кажется, облажалась. Он тогда на той нашей вечеринке ко мне подошёл, такой… напористый. Спросил наши номера «на всякий случай, для связи». Твой тоже дала. Я бы никогда… спросила бы у тебя прежде! Сама не поняла, как это вышло… Попала под его харизму, как под танк. Но мне показалось, мой номер ему – до лампочки».

Я смотрела на экран. Что Владу от меня нужно? Влюбился? Смешно. Ради мимолётного приключения он готов рушить их дружбу? В это тоже не верилось. Значит, дело в чём-то другом. Но в чём?

Михаил вышел из ванной, облачённый лишь в спортивные шорты. Капли воды стекали с его волос на плечи.

– Конфета, как ты? – спросил он, взглянув на меня. В его глазах читались подавленное разочарование и усталая покорность. – Может, чаю?

– Спасибо, не надо.

Он не стал настаивать, не попытался обнять, как бы это сделал раньше. Просто лёг на свою половину кровати, отвернувшись к окну. Его широкая спина была немым укором моей недоступности.

Не выдержав, я, уставившись в потолок, позвала:

– Миш…

– Ммм?

– Ты… тебе не снился странный сон? Недавно. Семь ступеней, озеро, люди в серых плащах… Странник…

Я ощутила, как его тело напряглось. Он медленно повернулся ко мне.

– Что? – голос был абсолютно пустым. – Сон? – переспросил он с тщательно выверенной нейтральностью.

В полумраке я не видела его глаз, но почувствовала, как изменилось дыхание. Он будто проверял, что именно мне известно. И в этой сдержанной реакции прозвучал ответ, возможно, громче любых слов. Он знал и тоже видел этот сон.

Следующий день встретил нас ласковым, почти летним солнцем, хотя сезон уже близился к концу. Мы вышли на пляж. Широкая полоса гальки была почти пустынна. За длинным волнорезом море лежало спокойное и прозрачное. Миша, не раздумывая, нырнул в воду. Я наблюдала, как он легко плывёт, и в его улыбке светилась детская радость. Но стоит мне зайти в воду, как его наслаждение сменится гиперопекой: «Не замёрзла? Не наглоталась воды? Пора выходить!» Лучше уж сидеть на тёплой гальке, любуясь, чем портить этот редкий миг его абсолютной свободы.

Блаженство длилось недолго. Позвонила мать.

– Леночка… – голос был измождённым.

– Мам, что случилось?

– Опять этот упрямец… Лекарства пить отказывается. Говорит, зачем травиться, если всё равно… – она не договорила, сдавленно всхлипнув. – Вчера ночью ему стало так плохо… Сердце. Дышал тяжело, я уж скорую хотела вызывать. Чуть у самой сердце не остановилось от страха».

– Мам, успокойся. Он сейчас как?

– Спит. А я сижу и думаю… Лена, как же так? Мы же боремся, а он… он просто сдался.

Я слушала, глядя на безмятежное море, и чувствовала себя совершенно беспомощной. Отсюда, так далеко, я не могла ни на что повлиять.

– Держись, мам. Я скоро вернусь. Попробую что-то придумать.

– Хорошо… Прости, что отрываю от отдыха. Просто… оказывается, больше не с кем.

За обедом в прибрежном ресторане я заказала рыбу на гриле. Она пахла морем и казалась вполне съедобной. Михаил, с румянцем на щеках после купания, с аппетитом уплетал стейк. Но когда запах жареного мяса донёсся до меня, желудок снова предательски сжался. Я отвернулась, делая вид, что рассматриваю яхты вдали.

Вечерняя набережная была почти пустынна. Мы шли молча. И в этот миг меня накрыло такой волной нежности и благодарности, что стало трудно дышать. Он так старался, а я… я была вечной проблемой, вечным поводом для тревоги. Уже в номере я подошла к нему сзади и обняла.

– Спасибо. За всё.

Он обернулся, и в его глазах промелькнуло удивление. На этот раз я сама повела его в постель. Это была не страсть, но пронзительная нежность. После он уснул почти мгновенно, крепко обняв меня.

Тишину нарушал лишь мерный звук его дыхания. Я машинально взяла телефон. Соцсети, общая группа наших деревень… И застыла. Первым же постом были фотографии тяжёлой техники на берегу Эрзина. Ниже – бурное обсуждение. Кто-то выложил трясущееся ночное видео с подписью: «Что это было?!». На кадрах, снятых над водой, в тумане то появлялись, то исчезали неяркие, мерцающие белые огни. Комментарии сыпались один за другим: «Я тоже видел!», «Каждый вечер!», «Озеро подаёт знаки!».

Я выключила экран и снова прислушалась к дыханию Михаила. Огоньки над озером были уже не сном. Их видели все.

Ранним утром нас разбудил звонок. Я сонно потянулась к телефону, но Миша опередил меня. Он взглянул на экран и нахмурился.

– Мама твоя, – хрипло сказал он, протягивая трубку.

Голос матери был тонким, надтреснутым.

– Леночка… Вчера были у Серёжи… Не стала тебе сразу звонить. Результаты пришли… – она замолчала, сглотнув. – Рак. Но метастазов, слава Богу, не нашли. Сергей говорит, шансы есть, но нужно срочно начинать лечение…

Я слушала, глядя в потолок. Слова будто пролетали мимо, а потом обрушились всей тяжестью. Рак. Срочное лечение. Я что-то пробормотала про «держаться» и положила трубку.

– Что там? – тихо спросил Миша.

На этот раз я не стала прятать чувства. Слёзы подступили к горлу.

– У папы всё-таки рак. Метастазов нет, но… – я не смогла закончить.

Он не стал ничего говорить. Тяжело вздохнул и молча обнял меня. Я прижалась к его груди, давая волю слезам – не столько от горя, сколько от накопившегося напряжения и жалости.

В голове роились обрывки воспоминаний: отец, который никогда не приходил на школьные праздники. Его равнодушный взгляд. И теперь эта болезнь… Она не стирала обиды, но делала их какими-то мелкими, ненужными.

Перед глазами возникла обыденная, оттого ещё более горькая картина. Мне было лет десять. Я на кухне рисовала ему открытку на 23 февраля, старалась, выводила буквы. Вручила ему. Он взял, бросил мимолётный взгляд, кивнул и положил на стол. «Спасибо». И всё. Ни на стену, ни в кошелёк. Просто… на клеёнку. И пошёл читать газету. Тогда я поняла: моей любви недостаточно, чтобы достучаться до него. Нужно было стать чем-то громким, значительным, как новость в той газете. А я была лишь тихой девочкой с фломастерами.

И тут меня осенило: я всю жизнь ждала любви от тех, кто не умел или не хотел её давать – от отца, от Сергея. А теперь рядом Миша, который любит щедро, без условий, – и мне страшно. Я не знаю, как принимать. Я привыкла заслуживать. А его забота, его контроль… Может, это и не гиперопека вовсе? Может, так и должно быть? Просто на фоне привычного равнодушия его любовь душит, а забота кажется чрезмерной, давит?

Я расстроилась ещё сильнее, окончательно запутавшись. И от этого становилось до боли жаль и ту девочку с открыткой, и себя сегодняшнюю.

Позже мы поехали в дендрарий. Поднявшись по канатной дороге, мы увидели Сочи, раскинувшийся под нами, словно на ладони. С высоты открывалась панорама: бескрайнее море, сливающееся с горизонтом, и изумрудные склоны гор. Мы бродили по аллеям среди секвой и кипарисов, прошли через бамбуковую рощу, постояли у пруда с чёрными лебедями. Всё было красивым и чужим, как открытка.

– Мы как на самой грустной экскурсии в мире, – сказала я, глядя на секвойю.

Мишка коротко хмыкнул.

– Медовый месяц особого назначения. С приветом из дома.

В этой шутке не было веселья, лишь горькое понимание, что от реальности не спрятаться даже в раю.

Мы провели там всё утро. Перед уходом я сняла на телефон важного белого пеликана и отправила Алине. Через минуту телефон взорвался: «Какая прелесть!!!», «Вы где?! Это же дендрарий!», «Как папа? Держитесь…». Её искренняя радость на секунду согрела меня.

Днём, на балконе, он налил мне чай и, глядя на море, сказал:

– Не думай ни о чём. Я с тобой.

Он сказал это так просто, как о чём-то само собой разумеющемся. Стало чуть легче.

Позже мы спустились к воде. Море под вечерним солнцем казалось спокойным и ласковым.

– Я немного поплаваю, – сказала я.

Он удивлённо поднял бровь:

– Одна? – и через секунду уже стягивал футболку. – Давай вместе.

Вода была тёплой. Мы отплыли, и он, словно мальчишка, нырнул, а потом схватил меня за ноги. Я взвизгнула, и мы несколько минут дурачились, как дети. Потом просто лежали на спине, раскачиваясь на волнах, держась за руки. В эти минуты не было ни болезни, ни тревог – только мы, море и заходящее солнце.

Вышли продрогшие и счастливые. Он тут же укутал меня в полотенце и принялся растирать спину.

– Не холодно?

– Нет, – ответила я, и это была чистая правда. Изнутри меня согревало чувство, похожее на надежду.

Когда сгустились сумерки, снова зазвонил телефон. Сергей. Я почувствовала, как холодеют пальцы: боялась новых, пугающих новостей. Отдавая себе отчёт, с ужасом поймала себя на мысли: ещё я опасалась увидеть в глазах мужа ревность, которая могла бы разрушить весь этот хрупкий вечер. Я нажала «принять».

– Да, Серёж.

Я стояла у балкона и слушала его ровный, деловой голос.

– Лена, я получил согласие отца на информирование, поэтому сообщаю тебе: опухоль локализована, стадия ранняя. Есть очень эффективный метод – ультразвуковая абляция, малоинвазивный, с высокой долей успеха. Я готов провести её сам.

Он продолжил, я слушала, не перебивая.

– Но проблема не в технологии, – в его тоне появилась усталая нота. – Проблема в нём самом: он не намерен лечиться. Попробуй поговорить с ним. Хотя, зная ваши отношения… вряд ли это что-то изменит.

Я поблагодарила и положила трубку.

– Ну? – спросил Миша, отодвинув ноутбук.

– Рак. Ранняя стадия. Есть метод. Но отец лечиться не хочет, и я должна на него повлиять.

Я горько усмехнулась.

– Как я могу его в чём-то убедить? Он меня за дочь-то особо не считал. Мы с ним чужие люди, Миш. Просто чужие.

Михаил помолчал, его взгляд был устремлён в сторону.

– Мой отец тоже умер от болезни. И я до сих пор помню это чувство: будто бьёшься головой о стену. Ты ничего не можешь сделать. Абсолютно ничего.

Он не обнял меня и не стал говорить, что всё будет хорошо. Он просто сидел рядом, разделяя эту тяжёлую, бессильную тишину. И в этом было больше поддержки, чем в любых утешениях.

Чтобы развеяться, мы вышли на набережную. Прохладный воздух пах йодом и жареными каштанами. Я пыталась не думать об отце.

Внезапно зазвонил телефон. Вера. С обречённым вздохом я ответила.

– Лена! – её голос был сдавленным, словно она запыхалась. – Ты где? Тут такое творится! На берегу уже палатки, техника… Всё грохочет! И эти огни… ты видела?

– Да, в соцсетях.

– Так это правда! Они каждую ночь! Рабочие пугаются… Я не позволю! Буду бороться! – её голос вдруг осёкся. – Но большинство-то только «за». Говорят, рабочие места, деньги… Разве их переубедишь?

– А разве не появятся новые рабочие места? – уточнила я.

– Какие? – с сарказмом бросила Вера. – Дворники? Сторожа? На нормальные места свои приедут из Москвы. А наша Алексеевка превратится в помойку, как и озеро.

Она сделала паузу.

– Ладно, это лирика. Ты-то где пропадаешь?

Я перевела взгляд на Михаила.

– Я… в Сочи. Мы с Мишей поженились.

На другом конце провода повисла секундная тишина, затем послышался вздох.

– Поздравляю! Очень рада за тебя! – её голос смягчился, но почти сразу снова стал серьёзным.

– У тебя праздник, а у меня… тоже. Я на развод подала с Гришкой. Очень вовремя. Выяснилось, что этот козёл… он сошёлся с Танькой. Ну, теперь будет молодой отец с молодой женой.

Я не знала, что ответить. Вера, почувствовав мою растерянность, коротко бросила:

– Ладно, иди к своему молодожёну. Целую.

Я сунула телефон в карман. Миша молча притянул меня к себе, его губы коснулись виска.

– Пойдём…

Его рука скользнула по спине, и мы поднялись в номер. Дверь закрылась, отсекая внешний мир.

Он повернул меня к себе, пальцы мягко вплелись в мои волосы.

– Всё хорошо, – прошептал он. И это было не требованием забыть, а просто напоминанием: мы здесь, и мы вместе.

Позже, когда мы лежали сплетённые, его рука на моей груди, я прислушалась к тишине, прижалась губами к его коже, чувствуя ровный пульс. И, засыпая, поймала себя на мысли, что всё действительно хорошо. У нас с ним.

Утро началось с того, что Михаил забрал у меня телефон и, с деланно-суровым видом, положил его в тумбочку.