Юлькины рассказы. Про женщин, которые все знали, но однажды начали замечать

Потому что в эту категорию попало не только приятное. Там оказались кофе на бегу, лишняя доставка, очередная мелочь с маркетплейса, красивая штука «для настроения», покупка после тяжелого разговора, покупка после хорошего разговора, покупка просто потому, что я весь день была молодец и никто, кроме меня, этого не отметил.

Деньги уходили не только на вещи.

Они уходили туда, где мне хотелось, чтобы кто-то сказал:

— Ты справляешься!

А кто-то не сказал. И я купила себе свечу. Свеча, надо признать, горела красиво, но с формулировками у нее было слабовато.

Выписка перестала быть списком трат и начала подозрительно напоминать автобиографию.

Когда я перестала ругать себя за каждую строчку, мне стало легче видеть правду.

Например, что я часто покупаю «для дома», когда на самом деле хочу купить себе ощущение контроля. Что доставка появляется не только от лени, а от усталости. Что кофе бывает не кофе, а маленькой передышкой между «надо» и «надо еще». Что маркетплейс иногда работает как кнопка «ну хоть что-нибудь приятное сегодня случится».

Деньги, конечно, любят счет.

Но, как выяснилось, они еще любят честность. Очень неприятная особенность, скажу я вам.

В тот день я не стала новым финансово грамотным человеком.

Просто отменила одну подписку, которую уже три месяца собиралась отменить и каждый раз вспоминала об этом ровно после списания.

Потом удалила из корзины маркетплейса семь товаров. Точнее, сначала шесть.

Седьмой я оставила, потом снова посмотрела, спросила себя: «Ты правда хочешь это или просто хочешь, чтобы тебе стало лучше?» — и убрала тоже.

Очень взрослая и осознанная была минута. Почти противная.

Потом я налила чай и снова открыла таблицу.

В графе «категория» написала: «эмоциональная поддержка рублем».

Посмотрела и засмеялась.

Ну а что?

Если уж я могу быть честной, пусть хотя бы будет смешно.

Потом ниже написала еще одну категорию: «реально нужно».

И третью: «Юля, выйди из приложения».

Вот с этой категорией, чувствую, мне еще работать и работать.

К концу вечера бюджет не стал идеальным. Денег не стало больше. Приложение не прислало мне уведомление: «Поздравляем, вы осознали финансовый паттерн, вам начислен кэшбэк зрелости».

Но я хотя бы перестала делать вид, что деньги уходят куда-то сами, мелкими испуганными шагами.

Они уходили туда, где я не хотела смотреть. И туда, где я не умела просить заботы иначе.

На следующий день я опять купила кофе. Конечно, святая женщина с таблицей из меня пока не получилась. Но в комментарии к расходу я просто написала:

«кофе».

Посмотрела на это слово и почему-то успокоилась. Впервые за долгое время покупка не требовала адвоката.

Просто кофе.

Просто я.

Просто минус двести пятьдесят рублей и плюс десять минут, в которых меня никто не трогал.

И, если честно, я до сих пор считаю, что иногда это вполне приличная сделка.

Глава 8. Что я вообще хочу?

Я прекрасно знаю, кто что любит.

Это, кстати, отдельный и очень загадочный вид женской памяти. Я могу забыть, зачем зашла в комнату, куда положила ключи, где лежат запасные батарейки и как называется фильм, который сама же советовала подруге три дня назад, но зато точно помню, кто не ест лук, кто любит сырную корочку, кому суп «беленький, без поджарки», а кто вчера сказал, что макароны надоели, хотя ел их три дня подряд с лицом счастливого итальянца.

Семейные вкусы вообще живут во мне как отдельная база данных. Причем база обновляется без предупреждения. Вчера человек ел курицу спокойно, сегодня смотрит на нее так, будто между ними произошел тяжелый разговор. Один любит соус, но не любит, когда соус «слишком соус». Другой готов есть макароны всегда, кроме тех дней, когда я как раз их приготовила.

А я все это помню.

Иногда даже лучше, чем свои собственные планы.

В тот вечер я стояла у плиты и готовила ужин. Обычный ужин, без подвига, хотя, если честно, некоторые будние ужины давно пора засчитывать как малые формы героизма. Сковородка, кастрюля, разделочная доска, холодильник, который открывали так часто, будто там проходила семейная конференция.

Я готовила сразу несколько вариантов, потому что у нас же не ресторан, конечно. Просто одному — без лука, другому — с луком, но чтобы он его не видел, третьему — побольше того, что он сегодня согласен есть, мужу — то, что он любит, а себе — что получится.

Вот это «себе — что получится» долго казалось мне нормальной формулировкой. Даже практичной. Я же взрослая, я могу совместить, доесть, подогреть, выбрать кусочек попроще, потому что хороший пусть достанется тому, кто «очень хотел». Женщина, которая ест то, что осталось, звучит почти как национальный жанр.

Причем никто же специально не ставит меня в конец очереди. Никто не говорит: «Юля, тебе сегодня последний огурец, половина холодной котлеты и моральное удовлетворение». Все происходит гораздо тише. Хороший кусок уходит тому, кто любит. Последний сырник — тому, кто просил. Самое красивое яблоко — в школьный перекус. Себе можно потом что-нибудь.

Потом, как известно, наступает редко.

Обычно потом ты стоишь у раковины, жуешь что-то неопознанное и думаешь: «В принципе, нормально».

Вот это «в принципе» — очень тревожный сигнал. Если женщина говорит про свою жизнь «в принципе нормально», где-то рядом уже лежит холодная котлета.

Я помешала еду в сковородке, попробовала соус, добавила соли и вдруг подумала: а я сама-то что хотела на ужин?

Вопрос был простой. Даже обидно простой. Без судьбы, предназначения и глубокого контакта с внутренним ребенком. Просто ужин. Просто вечер. Просто что я хочу съесть.

И вот тут я зависла.

Я знала, кто не ест зелень. Знала, кому положить побольше. Знала, что если поставить на стол салат, кто-нибудь обязательно спросит, есть ли что-то нормальное. Знала даже, что в холодильнике лежит кусочек торта, который я купила себе днем и героически не съела сразу.

А что хочу я — не знала.

Я открыла холодильник просто на всякий случай, как будто ответ мог лежать между сыром и контейнером с чем-то вчерашним. На полке стоял тот самый кусочек торта. Маленький, красивый, с ягодами. Из тех, которые не покупают «к чаю на всех», потому что на всех там только понюхать и начать переговоры.

Я купила его себе лично. Без акции, без «детям понравится», без «муж такое любит». Просто увидела и захотела.

Редкий случай, между прочим.

Я достала коробочку, поставила на стол и сразу услышала из коридора:

— О, торт?

Вот как они это чувствуют? Можно три раза позвать ужинать — никто не слышит. Можно попросить вынести мусор — в доме внезапно пропадает связь, зрение и базовое понимание русского языка. Но стоит открыть маленькую коробочку с десертом, домашние материализуются мгновенно, как будто у сладкого есть собственная тревожная кнопка.

— Это мой, — сказала я.

И сама удивилась.

Фраза прозвучала непривычно. Будто я не торт защищала, а границу государства. Ребенок, конечно, попросил попробовать. Я почти сказала: «Конечно», почти отрезала кусок побольше, почти оставила себе красивую ягодку и привычное ощущение, что мне, в принципе, нормально.

Но почему-то остановилась.

— Можно маленький кусочек, — сказала я. — Но это мой торт.

Пауза получилась смешная. Не драматическая, не воспитательная, без музыки на заднем плане. Просто маленькая пауза, в которой я сама пыталась привыкнуть к тому, что сказала. Ребенок получил кусочек, сказал «вкусно» и ушел по своим важным делам, видимо, связанным с дальнейшим изучением холодильника.

Торт остался.

Не весь, конечно.

Но остался.

Я села за стол, взяла вилку и вдруг поняла, что дело вообще не в торте. Было бы слишком просто, если бы все женские кризисы решались ягодным муссом. Дело было в том, что я слишком давно привыкла появляться в собственных желаниях последней.

Сначала накормить. Сначала учесть. Сначала спросить. Сначала сделать так, чтобы всем было нормально. А потом, если останется время, силы, деньги, десерт, настроение и хотя бы небольшая часть меня, можно будет подумать: а мне как?

Чаще не оставалось.

Оставалась усталость, холодный чай, последний кусок, недоеденный салат и привычка говорить: «Да мне нормально». Причем я не врала. Мне правда часто было нормально. Но нормального, если честно, маловато для живого человека.

Я ела торт маленькими кусочками и пыталась понять, чего я хочу еще. Не глобально, не на всю жизнь, не в стиле «опишите свою идеальную реальность через пять лет». С такими вопросами у меня сразу начинает дергаться глаз и хочется лечь под плед с паспортом на всякий случай.

Просто сейчас — Сегодня — Вечером.

Я хочу доесть свой торт, пока он еще мой. Хочу сесть не на край стула, а нормально. Хочу не доедать то, что жалко выбросить. Хочу иногда готовить то, что люблю я, даже если кто-то посмотрит на это как на личное предательство. Хочу не объяснять, почему мне тоже можно лучший кусок.

Вот последнее прозвучало внутри особенно странно.

Мне тоже можно лучший кусок.

Какая, казалось бы, мелочь. Не квартиру переписать, не судьбу сменить, не уйти в закат под музыку. Просто положить себе то, что я действительно хочу, а не то, что осталось после раздачи всем участникам домашнего движения.

На следующий день я снова готовила ужин. Конечно, я все равно учла, кто что ест. Но в этот раз я начала не с вопроса: «Что будут есть все?»

А с вопроса:

— А что хочу я?

Ответ пришел не сразу. Желания, которыми давно не интересовались, вообще не выбегают с флажками при первом вызове. Они сначала осторожно выглядывают из-за угла и проверяют, это правда спрашивают или опять для анкеты.

Я постояла у холодильника, подумала и достала то, что люблю.

Потом приготовила еще кое-что для остальных.

Но моя тарелка в этот раз появилась не из остатков.

Она появилась первой.

И я, надо сказать, посмотрела на нее с уважением.