Морок

Улицы с указанным Джей названием в Чешэме не оказалось – Фрэнк узнал об этом сразу, причём опросил, перепроверяя информацию, несколько человек. Тем не менее, он честно исколесил весь небольшой городок в буквальном смысле вдоль и поперёк, внимательно оглядывая автобусные остановки, лавочки, вообще все обочины, пристально всматриваясь в каждую проходящую мимо женщину.

Когда объезд Чешэма был закончен, Фрэнк вышел из машины около одной из автобусных остановок. Там под стеклом висела крупная и красочная карта транспортных маршрутов Лондона и окрестностей. Фрэнк хотел попытаться определить по карте номера тех автобусов, которыми Джей сюда добиралась, чтобы проехать вдоль автобусного маршрута. Он не успел найти на карте Чешэм: взгляд его почти сразу упёрся в другое название. Фрэнк ахнул. Как он мог раньше об этом не подумать?!

Местечко Чесхант – к северу от Лондона. Поэтому Джей произнесла так странно: «Чесхам»; она просто не разобрала от руки нацарапанное на каком-нибудь клочке бумаги слово – в конце вместо «nt» прочитала «m». Нужно было попросить её произнести незнакомое название по буквам. А ещё следовало надеть очки, когда перед выездом из дому рассматривал атлас, выбирая маршрут. Может, тогда второе, похожее, название бросилось бы в глаза…

Фрэнк быстро вернулся за руль и покатил в сторону кольцевой. Дороги были забиты битком: вечер пятницы, начало выходных. Солнце уже клонилось к закату. Было безумно совестно перед женой, которая так давно его ждёт. И ещё Фрэнка терзало ощущение ускользающего времени, какого-то безнадёжного опоздания.

Новый телефонный звонок жены застал его, когда он только-только выбрался на кольцо. Он вначале обрадовался, что получил возможность всё ей объяснить, успокоить её и попросить ещё немного подождать. Но Джей торопливо сообщила – её голос доносился совсем издалека, – что обнаружила свою ошибку и собралась вернуться на электричке в Лондон.

«Нет! – хотел крикнуть Фрэнк. – Ни в коем случае никаких электричек!» Даже он-то с трудом разбирался в расписании железных дорог Королевства. Для Джей, которая за город, чаще всего, выезжала с ним на машине, которая всем видам городского транспорта предпочитала привычное метро, несмотря на разительные отличия старенькой лондонской подземки от шикарного московского метрополитена, – Джей было совершенно противопоказано пользоваться английскими электричками.

Произнести это вслух Фрэнк не успел, потому что в следующей фразе жены услышал подтверждение своих опасений и понял, что опоздал. Она прокричала на грани слышимости:

– Но я ошиблась. Я еду в поезде, который идёт в…

Звук её голоса пропал. Трубка некоторое время безмолвно шуршала. Затем раздалось оглушительное мерзкое пиликанье – у Фрэнка мурашки прошли по спине, и синтезированный голос насмешливо сообщил, что «связь прервана». Фрэнк глянул на дисплей. Экранчик жизнерадостно предлагал «возобновить вызов». Фрэнк отказался. Больше всего на свете ему сейчас хотелось вызвать её номер. Однако он понимал, что жена сама будет пытаться дозвониться ему снова и ей дорога каждая секунда вызова.

Фрэнк остановился на обочине.

Минуты текли, оставалось всё меньше сомнений в том, что батарея её аппарата села окончательно. Фрэнку было ясно, что теперь Джей сможет позвонить, только когда выйдет из поезда, со станции, если у неё остались деньги на телефонную карту. Правда, кто-то из пассажиров мог бы дать ей свой мобильник – в обмен на денежную компенсацию израсходованных минут, но остались ли у неё деньги?

Фрэнк развернул карту и стал внимательно её изучать. От Чесханта по железной дороге прямой путь – только на Кембридж. Но ей незачем ехать до Кембриджа. Возможно, она сойдёт раньше, и как угадать, где именно. Всё равно следовало пока ехать вперёд, пробираясь в плотном потоке автомобилей. Он уже тронул машину с места, когда раздался новый звонок. Слышимость была отличная. Она всё-таки нашла пассажира с телефоном. Джей торопливо сообщила, что поезд оказался экспрессом и идёт без остановок до Кембриджа. Он успел в ответ только коротко бросить: «Еду!»

Стараясь развить максимальную скорость в плотном потоке на кольцевой, Фрэнк лавировал так лихо и сложно, как никогда в жизни, с удивлением отмечая богатые возможности своей хорошей машины, которых он прежде не использовал. Ему хотелось как можно скорее оказаться на загородной трассе, где народу, конечно, тоже будет много, но средняя скорость потока выше. Ещё издали заметив указатели развязки с автомагистралью, Фрэнк предусмотрительно перестроился в крайний левый ряд и после нескольких крутых виражей наконец оказался на прямой, как стрела, многополосной трассе. Здесь он сразу подался в крайний правый и понёсся со скоростью потока. Сквозняк из распахнутого окна трепал волосы. Напряжение немного спало.

Глядя прямо перед собой на серую ленту дороги, отслеживая впереди и в зеркалах заднего вида аккуратные автомобильчики, размеренное, затейливое движение которых напоминало картинку в примитивной компьютерной игре, и поглядывая на краснеющий диск солнца, время от времени появлявшийся в левом окне, Фрэнк пытался осмыслить события истекающих суток. Он перебирал в памяти все телефонные разговоры с женой, восстанавливал в воображении безумные маршруты её передвижений, собственные скачки́ в пространстве. Цепочка, состоящая из досадных случайностей и нелепых ошибок, всё время рвалась и путалась в его утомлённом сознании. Фрэнк упорно принимался выстраивать её заново. Постепенно из мешанины событий совершенно ясно выступил перед Фрэнком только один факт: вот уже почти сутки, как они с женой пытаются встретиться – и с каждым шагом оказываются всё дальше друг от друга. Сначала расстояние между ними составляло не более одной мили, теперь оно исчисляется десятками миль.

Фрэнк встрепенулся и стал искать верстовой столб или дорожный указатель, на котором было бы обозначено расстояние. Указатель-то вскоре и появился перед его глазами. «Ковентри 20» – было написано на нём. Фрэнк сначала даже обрадовался: недалеко осталось! А потом похолодел от ужаса. Ковентри! Ни секунды не надеясь, что ошибся в чтении, он всё же доехал до следующего указателя, стоявшего на очередном перекрёстке, и остановился на обочине.

Как он ухитрился свернуть на дорогу, которая вела в Бирмингем?! Неужели только из-за того, что на указателе стояло также слово «Ковентри» и он автоматически идентифицировал его по первой букве с «Кембриджем»?

– Наваждение, – вслух произнёс он.

Это не было жалобой на непостижимые обстоятельства, не было выкриком раздражения, не было метафорой. Просто это слово точно определяло характер происходящего. Фрэнк никогда не отличался суеверием или набожностью. Он и сейчас не думал о мистических материях. Но слово «наваждение» объясняло его затуманенному усталостью сознанию всю невозможную череду простых совпадений и нелепых случайностей.

Фрэнк с самого начала не представлял себе, чем жене и ему могли бы помочь служба спасения, полиция и любые другие организации, занимающиеся розыском людей. «Они не помогут, – подумал он и теперь. – Только я сам должен найти её. Если не найду – я её не достоин! Тогда ей просто не к кому будет возвращаться». Эта мысль казалась безупречно логичной и непреложной. Но от этой мысли Фрэнк всё глубже увязал в тяжёлой растерянности, переставая ориентироваться в окружающей действительности. Ему вообще было очень трудно думать, в особенности, удерживать одну и ту же мысль дольше мгновения. Под воздействием длительного эмоционального напряжения сознание плыло, путалось. Он не представлял, что им с женой теперь делать. Что они оба ни предпринимали, с каждым шагом она – всей душой стремясь к нему – отступала всё дальше.

Между тем, Джей, вероятно, подъезжала к вокзалу в Кембридже, если уже не сошла на перрон. Следовало как можно скорее ехать вперёд. Судя по карте, ему совсем немного оставалось до поворота на прямую трассу, ведущую в Кембридж. Далеко, конечно, но дорога там хорошая, да и выхода другого нет. Фрэнк сложил карту и сидел неподвижно.

Скоро позвонит обеспокоенная жена, спросит, где он. Он так боялся этого звонка, не представлял, как повернётся язык сказать, что он ошибся. Хотя, ему уже казалось, было бы почти нереальной удачей, если бы он попал по назначению.

Он понимал, что нужно немедленно трогаться в путь – и не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, охваченный неодолимой апатией. Наконец, он заставил себя повернуть ключ. Машина лихорадочно дернулась и встала, мотор заглох. Тогда Фрэнк опомнился, снял её с передачи, завёл.

Впереди как раз замаячил указатель поворота на Кембридж, когда зазвонил телефон. Жена так же торопливо, как и в предыдущий раз, сообщила Фрэнку, что не сошла в Кембридже – то ли проспала остановку, то ли не смогла открыть дверь в купе старого образца – она объяснила неразборчиво из-за спешки, и теперь поезд везёт её в Ноттингем.

– Может, и к лучшему, – ответил Фрэнк, – потому что я в Ковентри.

В нём мгновенно вспыхнула надежда, что все недоразумения остались позади и теперь начнётся полоса везения. Дорожная карта, которую он успел изучить в деталях, стояла перед глазами.

– Постой, – успел крикнуть Фрэнк прежде, чем Джей отключила связь, – тебе лучше выйти в Петербороу. Слышишь?

– Ноттингем, Фрэнк, – ответила жена, и трубка запиликала отбой.

Фрэнк понимал: у неё не было времени на то, чтобы думать и обсуждать варианты.

Спокойно, уже без лихорадочной гонки Фрэнк докатил в густеющих сумерках до Ноттингема. Он немного приободрился. Единственное, о чём он старался не думать – это о билетном контроле. Он был уверен, что у жены уже заканчиваются деньги и она не сможет уплатить штраф. Он только надеялся, что она сразу оплатила проезд до конечной остановки, хотя слабо представлял, как его карманных денег могло на это хватить. А ведь у неё нет при себе ни единого документа! Если Фрэнк позволял себе отдаться во власть этих тревожных мыслей и пессимистических предчувствий, сердце начинало тяжело и неровно колотиться, перехватывало дыхание. Когда ему удавалось подавить тревогу и забыть о дурных предчувствиях, сердце успокаивалось и он только ощущал холод в груди.

Странно: чем ближе он подбирался к вокзалу в Ноттингеме, тем слабее становилась его надежда на добрые перемены.

На железнодорожном вокзале он провёл сутки. Днём и ночью дежурил на перроне. Выучил наизусть расписание поездов. Свою приметную машину поставил так, что от выхода её было видно обязательно, даже из-за голов толпы: договорился с полицейским, чтобы тот разрешил припарковать автомобиль там, где даже остановка была запрещена. Полицейскому пришлось рассказать – без подробностей – почти подлинную историю, приукрасив её взбалмошностью любимой жены и полным незнанием ею английского языка. Человек попался отзывчивый, да и программы Фрэнка регулярно смотрел. Проникся, выписал специальное разрешение.

Честно говоря, он ни на что уже не надеялся. Только на собственную выдержку и терпение. Он был готов ждать столько, сколько потребуется. Правда, было бы гораздо лучше, если бы у Джей была возможность вот так сидеть на месте и ждать его. По истечении суток Фрэнк признал нецелесообразность дальнейшего ожидания. Если уж Джей не удалось сразу попасть сюда, далее она не будет стремиться в Ноттингем: как таковой, этот город ей не нужен.

Она позвонила из Шотландии. Сказала: сначала, вроде, кончились деньги, а затем она обнаружила, что деньги будут, но нельзя тратить много. Фраза звучала так коряво, что Фрэнку почудилось – она подзабыла английский язык.

«Чем она там будет зарабатывать?» – тоскливо думал он.

Фрэнк не предполагал ничего запредельно ужасного, вообще ничего конкретного. Просто Джей не работала с тех пор, как стала его женой, и Фрэнку представлялось какое-нибудь тяжёлое и муторное занятие, приносящее гроши, особенно если учесть, что у неё не было с собой паспорта. По той же причине переслать ей деньги он не имел возможности.

Почему она не обращается за помощью к властям, спросил Фрэнк. О чём я могу попросить? Как объясню, что со мной произошло? – ответила она печально. Нас с тобой отправят к психиатру. Он пытался спорить, но она напомнила об абсурдности происходящего. Сказала: представь, как будет комично, если по всему Соединенному Королевству будет носиться не одна обезумевшая иностранка, а целая компания, состоящая из полицейских, спасателей и представителей социальных служб! Фрэнк представил это – как кадры из простенькой комедии про мистера Питкина. Было действительно очень смешно. Фрэнк нервно хохотнул и закусил губу, чтобы не заплакать. Милый, что я натворила? – спрашивала она. Фрэнк хотел объяснить, что она тут ни при чём, что виноват только он один, но удержался, так как понял, что от его самобичевания ей не будет легче. Ты не голодаешь, спросил он, замирая от ужаса в ожидании ответа. Я невыносимо голодна, ответила она, мне не хватает тебя!

В Эдинбург он летел самолётом. Самолёт совершил вынужденную посадку на восточном побережье, в Ньюкасле. За несколько минут до того, как полёт был возобновлён, она позвонила и сказала, что шофер, араб, плохо понимавший по-английски, завёз её вместо Эдинбурга в Хеленсбург – на западном побережье.

– Возвращайся в Лондон, – попросила она мёртвым голосом, – ты работу потеряешь!

– Разве мне это сейчас важно?! – в сердцах воскликнул Фрэнк. И тут у него наконец родилась совершенно новая идея, ещё с Ноттингема зревшая в его голове: – Послушай! Попробуй вернуться домой, пока меня там нет!

Она поняла и согласилась.

– Если всё пойдёт хорошо, мне за глаза хватит на это суток. Если в течение суток я не позвоню тебе из дому, возвращайся в Лондон. И… не жди моего звонка.

Фрэнк замер.

– Нет, Джей!.. – он хотел сказать, что нельзя прекращать попытки встретиться.

– Да! – с ожесточением ответила она. – Я устала, Фрэнк! Я больше не могу!

Фрэнк похолодел.

– Что ты собралась делать? – спросил он осторожно.

– Не знаю точно, – ответила она, опять тихим, мёртвым голосом, – возможно, поживу в… – она остановилась и потом чуть живее сказала: – А, ты об этом? Нет-нет, я не собираюсь кончать жизнь самоубийством, нет. Нужен…

Связь оборвалась, и она больше не перезванивала: видимо, закончилась телефонная карта.

Фрэнк прождал ещё сутки. Сам себе удивлялся: обошлось без волнения, без мандража ожидания. Только холодная тяжёлая неподвижность всех чувств.

Один раз за эти сутки раздался телефонный звонок, который и оживил его, и напугал. Звонила её мать. Голос, почти не отличимый от голоса дочери, со знакомыми, милыми сердцу интонациями. Но что ей сказать? Как сохранить в тайне происходящее?

Тёща с тревогой спрашивала, куда все подевались, почему не отвечает городской телефон и мобильный дочери. Фрэнк пробормотал, что жена уехала из Лондона на несколько дней по делу. С трудом наплёл что-то про неполадки с телефонами, ссылаясь на магнитные бури и плохую работу операторов связи. Потом спасительная идея пришла ему в голову, и он перешёл в наступление. Спросил о самочувствии пожилой женщины, о детях. Разговор о детях вышел подробный. Обсудили неуёмную активность сына, и разыгравшийся у дочки диатез, и сбившийся напрочь у обоих режим дня… Какая-то приятельница гостила в этот момент на даче и помогала во всём…

У Фрэнка впервые за всё время бесплодных поисков потеплело на душе, однако он ни на секунду не мог позволить себе расслабиться и забыть о главном. Пообещав тёще, что Джей позвонит сама, как только связь наладится, он дал отбой.

По прошествии суток он набрал номер домашнего телефона. Вот тут сердце всё-таки засбоило, но после четвертого или пятого гудка опять выровнялось в ледяном спокойствии.

Осунувшийся, почерневший, Фрэнк вернулся в Лондон. Он уже ничего не чувствовал и не переживал. В груди застыла ледяная глыба.

Он вышел на работу. Сотрудники с островной холодной деликатностью старательно делали вид, что ничего не замечают и не задавали никаких вопросов. Единственный человек, который бы заставил его всё выложить – Гарри – к счастью, уехал в командировку на Ближний Восток. Фрэнк чувствовал, что с ума сойдёт от боли, если ему придётся что-то рассказывать о случившемся.

Её мать не звонила, и Фрэнк этому только радовался: он не представлял себе, что ей сказать. О детях он не беспокоился: если что-нибудь случится, она сразу даст знать. Он был уверен, что Джей сама нашла способ связаться с мамой. Что именно она сочинила, дабы не тревожить пожилую женщину, Фрэнк не представлял. Поэтому молился про себя, чтобы тёща не объявлялась подольше, пока… пока ситуация… Он уже не думал: «уладится», но хотя бы как-то определится.

* * *

Размеренно текли дни, недели.

В студии замечали, что Фрэнк меняется. Во всём его поведении появилась глухая отчуждённость. Он стал холоден и сух в общении. Резок с начальством. Строгость, которую он и в прежние времена проявлял к подчинённым, теперь почти не скрадывалась мягким юмором. Тем не менее, наблюдатели сходились в том, что при всех внешних изменениях поведения, Фрэнк по-прежнему внимателен к людям и к нему всегда можно обратиться с просьбой: если проблема серьёзная, он не откажет в помощи. Честно говоря, если раньше Фрэнк был отзывчив от того, что жизнь его была наполнена счастьем, то теперь он с тайным удовольствием брался помогать в решении чужих проблем, так как они хотя бы ненадолго отвлекали его от собственного несчастья.

Жена ещё дважды давала о себе знать.

Однажды от неё пришла длинная телеграмма из Белфаста. Она писала, что забыла номер телефона, а адрес вот ещё помнит. В каждой фразе он слышал полузабытый родной голос. Последними словами телеграммы были: «Забери меня отсюда!» Подпись: «Ванька Жуков». Она пыталась шутить! Это так тронуло Фрэнка, что ледяная глыба в его груди сдвинулась и заворочалась. Горло сжало, он час простоя на коленях у кровати, уткнувшись лицом в её одеяло и не сдерживая слёз.

Он, конечно, рванулся в Ирландию. Он носился сначала по Белфасту, а потом и по всей провинции. Его очень английская внешность, его оксфордский выговор, лондонские номера его дорогой машины отнюдь не способствовали поискам. Передач его студии здесь никто не смотрел. Он плевал на всё: на косые и злые взгляды, на опасность ночных прогулок, на заборы и баррикады, перекрывающие улицы – и шёл напролом. И он напал на её след! Но след этот стремительно растаял в морском порту. Когда Фрэнк удостоверился, что ниточка оборвалась невосполнимо, с ним ничего особенного не произошло. Он посидел полчаса, опустив руки и голову на руль, в ожидании парома. Усталость последних дней немного отступила, и он деловито покатил обратно в Лондон. Хуже ему не стало: некуда было хуже. Хотя…

После Белфаста Фрэнк почувствовал неодолимую потребность услышать голоса своих детей. Будто вынырнув ненадолго из глубокого забытья, он внезапно осознал, что длительное молчание их бабушки с каждым днём всё меньше походит на счастливую случайность. Он решился позвонить в Россию. Московский номер тёщи отвечал пустыми гудками. Номера её мобильного телефона не существовало в природе: служба сотовой связи исправно сообщала, что «неправильно набран номер», и предлагала повторить попытку. Он повторял. Затем он попросил Гарри, который к тому времени уже приехал и всё от него знал, слетать в Москву и выяснить, в чём дело. Друг вернулся с серым лицом и с появившейся в волосах сединой. Долго не мог начать говорить, глядя на Фрэнка с сочувствием и растерянностью.

Гарри поставил на уши московскую милицию, ФСБ, посольство Великобритании. Где пользовался официальными каналами, где дружескими связями.

В Москве никогда не проживала женщина с биографическими данными тёщи Фрэнка. В подмосковном дачном посёлке не существовало дома, который принадлежал её дочери. В посольстве не были зарегистрированы дети Фрэнка. Ни в этом году, ни в прошлом, ни в позапрошлом, когда они ездили вчетвером, потому что Фрэнк специально брал отпуск в июне, и когда он сам носил в посольство их документы.

Фрэнк, вопреки опасениям Гарри, не дрогнул от полученного известия: тяжёлое наваждение стало привычным фоном его существования. Он и не удивился. Он этого ожидал: Джей исчезла, и ушли все, кто появился в его жизни благодаря ей. Они все исчезли, и теперь из цепи дурацких совпадений, из затянувшейся игры случайностей это превратилось в факт его новой жизни.

В тот же день Фрэнк дал объявление о продаже дома со всей обстановкой. Он назначил заведомо низкую цену, так что в течение недели покупатели нашлись, и сделка была оформлена. Новое жильё Фрэнк купил в фешенебельном доме современной планировки. Это была двухуровневая квартира на третьем и четвертом этажах. Никаких палисадников с садовыми калитками и скамейками, никаких витражей на окнах, вместо лестницы с широкими деревянными ступенями – сверкающий лифт. Когда Фрэнк входил в свою новую квартиру со спортивной сумкой, в которой лежало всё его имущество, оставшееся от прежней жизни, через плечо, у него, как в день исчезновения жены, болело сердце – холодной, режущей болью. Когда он захлопнул за собой дверь, сел на мягкий, стильный диван и включил новости по БиБиСи, боль прошла.

Всё же он получил ещё одну весточку от жены – с Континента. Это снова была телеграмма, в которой она назначала место и время встречи. Место было подобрано прекрасно. Невозможно, находясь на континенте, не попасть во Францию, если этого хочешь. Невозможно во Франции не найти Париж. Ни один экскурсовод не выпустит человека из Парижа живым, если тот не побывает в Нотр-Дам. Фрэнк должен был оказаться перед алтарём Нотр-Дама через день. Телеграмма заканчивалась фразой: «Если и на этот раз не получится, я не стану больше мучить тебя и себя». Подписи не было вовсе. Телеграмма содержала грубые грамматические ошибки.

Телеграмма сначала пришла на старый адрес и попала к Фрэнку только поздно вечером. Он сразу позвонил в аэропорт: все новости были полны сообщениями о том, что автомобильный тоннель закрыт на профилактику. Фрэнк Смит и сам порассуждал в эфире о степени надёжности этого сооружения. Оказалось, что погода ночью ожидается нелётная, и он заказал билет на утренний рейс.

Всю ночь он пролежал без сна, горько жалея о том, что она не написала письма: он, раз уж нельзя слышать голос, хоть погладил бы пальцами пляшущие буковки знакомого почерка! Боль утраты, притихшая было внутри, опять его терзала. Даже в том, что она не решилась послать письмо, он узнавал свою единственную с её стойкой привычкой, приобретённой за десяток постсоветских лет, не доверять почте сообщений, которые должны поспеть к определённому сроку.

Трое суток над Англией бушевал ураган. Ни суда, ни тем более паромы не выходили в бурлящее море. За трое суток из аэропортов Великобритании не поднялся в воздух ни один самолет. Трое суток Фрэнк методично обходил владельцев частных судов: от крошечных катеров до торговых и рыболовецких шхун. Он предлагал сумму, равную своему банковскому счёту, плюс стоимость квартиры, плюс всё, что можно занять у друзей и знакомых, плюс ссуда в банке, на которую он мог рассчитывать, плюс заём, который дал бы ему профсоюз. Он умолял, вставал на колени, заламывал руки, пускал скупую слезу, угрожал, хватал за грудки, приглашал сниматься на телевидение. Всё это он проделывал без единой эмоции, руководствуясь только холодным расчётом, только своим знанием людей и представлениями о том, кого и чем можно тронуть, пронять.

Отважные мореплаватели великой морской державы, его соотечественники все, как один, выбирали жизнь. Не доверяя стихии, предпочитали собственную безопасность обогащению своих детей и внуков. До авиаторов Фрэнк добраться не успел: на четвертые сутки установился штиль. Первым же рейсом Фрэнк вылетел в Орли.

Он подходил к Собору и, как тысячу лет назад на Трафальгарской площади, цепко вглядывался в туристическую толпу. Смотрел у дверей. Войдя внутрь, сканировал пространство храма. Конечно, её не было у алтаря! Ведь она не понимала по-французски. У неё не было шансов узнать из газет, обрывков разговоров или телевизионных передач о шторме, разыгравшемся в Проливе, о небывалом стихийном бедствии, узкой полосой прошедшем по континентальному побережью Пролива и не коснувшемся внутренних территорий Франции.

Фрэнк долго остановившимися глазами смотрел на алтарь. Он не был верующим. Да и жена его тоже не была религиозна. Однако сейчас он, не сознавая, что делает, перекрестился. Фрэнк редко наблюдал, как люди это делают. Он безотчётно сложил пальцы правой руки единственным известным ему способом, и этим двоеперстием по-прежнему безотчётно медленно перекрестился справа налево. Склонив голову, он повернулся и побрёл, пошатываясь, к выходу. Оказавшись снаружи, он машинально пошарил глазами, отыскивая, где бы присесть, и опустился прямо на парапет тротуара, отмечающий место, где в старые времена, видимо, начиналась паперть. Уткнул лицо в ладони.

Он сейчас остро ненавидел себя за то, что не пустился через Пролив один. Судном он управлять не умел. Но на лодочке, а то и вплавь… Почему эта мысль вовремя не пришла ему в голову? Он ведь в молодости был умелым и сильным пловцом. Да и потом навыка не терял. Каждый раз, когда купались где-нибудь на большой воде, жена подговаривала его на авантюры. Они вдвоём заплывали в такую даль, что жена уставала или успевала замёрзнуть (она плавала уверенно, но медленно) задолго до возвращения; тогда Фрэнк с радостью тащил её обратно на себе. Может, если бы он бросился в бурлящие волны, ему и на этот раз удалось бы её вытащить?..