Дурная кровь

Кристин мягким примирительным жестом дотронулась до рукава соседки:

– Он не хотел нас забрызгать. Это случайная оплошность, ничуть не сомневаюсь.

– А вот и хотел, – возразила Рода. – Я хорошо знаю Лероя.

Миссис Бридлав с негодованием повела плечами.

– Это не оплошность, дорогая Кристин! Уверяю вас, никакая не оплошность. – Но ее гнев уже стал утихать, и, снисходительно разведя руками, она добавила: – Лерой поступил так намеренно. Злобная выходка невротичного ребенка.

– Он нарочно! – произнесла Рода холодным, глубокомысленным тоном. Она ощупывала Лероя своими пытливыми круглыми глазками, как будто могла заглянуть в его воспаленное сознание. Затем, обращаясь к самому дворнику, девочка добавила: – Вы задумали проказу, еще когда мы стояли на крыльце. Я смотрела на вас, когда вы решили нас окатить.

Тут Лерой, сообразив, что на сей раз зашел слишком далеко и неприязнь вкупе с воображаемой несправедливостью толкнули его на поступок, не вполне одобряемый разумом, немедленно присмирел и поджал хвост. Он встал коленями на мокрый тротуар, вытащил носовой платок и, низко наклонившись в знак покорности и поражения, вытер туфли миссис Бридлав и ее спутниц.

Миссис Пенмарк, явно смущенная, тут же отшатнулась.

– О, прошу вас! Не надо… пожалуйста!

Моника открыла дверцу машины. Гнев улегся, и она, уже стыдясь своей вспышки, покаянно вздохнула и проворчала:

– Ну полно, полно! Однако мое терпение не безгранично, и вы должны это понимать.

Лерой скомкал испачканный носовой платок и швырнул на мостовую. Потом поднялся на ноги, чувствуя, как к нему вновь возвращаются ощущение своей силы и осознание того, что он способен справиться с подобной ситуацией, как и с любой другой… Хорошенькая миссис Пенмарк, эта сногсшибательная блондинка, ничего так и не уразумела. На поверку она оказалась слишком глупа, чтобы понять, как он ее презирает. Настоящая дуреха из тех кротких, наивных бабенок, которые вечно всех жалеют, переполненные добротой. Сделаешь ей гадость, а она, вместо того чтобы ответить тем же или люто возненавидеть тебя, наоборот – устыдится и решит, что, должно быть, сама во всем виновата. Дворник, к которому вернулись прежние наглость и самоуверенность, сплюнул на газон.

А вот другая дамочка, самовлюбленная стерва Бридлав, – дело иное. Она тоже устыдится, но по другой причине. Старуха считает себя жутко умной: полагает, будто ей известно всё и вся; воображает, что на свете нет никого хитрее ее. И непременно устыдится – не из скромности, а потому, что слишком зациклена на себе. Она ведь не рассчитывала, что кто-то поднимется до ее стандартов, не ожидая, что обычный человек окажется таким же утонченным, изысканным и толковым, как она. Само собой, когда эта Бридлав все обмозгует, ей станет стыдно, и, дабы облегчить совесть, она пришлет свою горничную с десятидолларовой купюрой, чтобы заплатить Лерою за его выходку. Эта старая ведьма – действительно нечто!

Дворник снова взялся за шланг. Победа в конце концов останется за ним, как всегда и бывало с этими недоумками. Надо просто ждать и наблюдать, вот и вся недолга. Просто ждать…

И тут раздался голосок Роды:

– Вы это всё нарочно. Я вас знаю. Вы с самого начала задумали нас облить.

Во взгляде ребенка не было ни обиды, ни даже порицания – лишь неколебимое мнение о характере дворника, что поразило Лероя. Внезапно он понял, что эта пигалица видит его насквозь и никакие его слова и дела, никакие поступки, при помощи которых он морочил остальных, добиваясь своего, не произведут на Роду ни малейшего впечатления. Обескураженный ледяной проницательностью детского взгляда, Лерой в замешательстве отвернулся, точно перед девчонкой его оружие оказалось бессильным. Когда автомобиль, отъехав от тротуара, заворачивал за угол и утреннее солнце на мгновение осветило унизанную драгоценностями руку миссис Бридлав, помахавшую дворнику на прощанье, он пробормотал себе под нос, имея в виду, однако, не пожилую даму, а ребенка:

– Гадина! Мерзкая маленькая гадина! От нее ничего не утаишь. Такая воткнет тебе нож между ребер и будет любоваться хлещущей кровью.

Рода же, сидя в машине, кротко заметила:

– Иногда, когда Лерой в дурном настроении, он говорит, будто потерял ключ от парковой калитки и не откроет ее для детей. Он хочет заставить нас ждать и умолять его открыть калитку. По-моему, Лерой негодяй.

Миссис Бридлав, к которой уже вернулось обычное хорошее настроение, воскликнула:

– Я просто обожаю говорок малышки Роды! – Она нежно потрепала девочку за мочку уха. – Чудесное у тебя произношение, прямо обворожительное, мое сокровище! Ты не научишь и меня так говорить?

Кристин тихо рассмеялась и, дотронувшись до руки дочери, сказала:

– С моим ужасным акцентом уроженки Среднего Запада и новоанглийским выговором Кеннета у бедного ребенка не было ни единого шанса.

Тем временем Лерой отсоединил шланг от крана и приготовился убрать его в подвал, попутно размышляя: «Роду никто вокруг пальца не обведет, это уж как пить дать. Но и меня тоже. Сдается мне, мы с девчонкой сделаны из одного теста».

Но в этом он ошибался, как мы увидим со временем, ибо Рода была способна претворять в жизнь то, на что Лерой Джессап замахивался лишь в своих фантазиях.

Глава 2

Миссис Пенмарк записала дочь в школу Ферн в прошлом августе, и мисс Бёрджесс Ферн, занимавшаяся зачислениями, деловито заметила:

– Только не думайте, что у нас так называемая прогрессивная школа. Мы обучаем искусству утонченного и даже в некоторых отношениях изысканного образа жизни, но вместе с тем даем подопечным прочный задел на будущее в практических вопросах. Мы учим детей грамотному письму, а также беглому и, по возможности, выразительному чтению. Арифметику у нас преподают так, как и следует: по учебнику и у классной доски, а не в садовой песочнице с ракушками и цветочными лепестками взамен счётов.

– Да, я знаю, – заверила Кристин. – Мы с мужем говорили с одной из наших соседок по жилому комплексу «Флорабель», миссис Бридлав, и из ее рассказов заключили, что ваша школа идеально подходит для ребенка с Родиным темпераментом.

В этот момент в учительскую вошла мисс Клодия Ферн и направилась к картотечным шкафам. Миссис Пенмарк неуверенно продолжала:

– Вы, конечно, знаете миссис Бридлав?

Сестры быстро переглянулись, словно изумленные самим вопросом.

– Монику Бридлав? – недоверчиво переспросила мисс Бёрджесс Ферн. – Да ведь Монику знает весь город. Она одна из самых активных наших горожанок. Позапрошлой зимой миссис Бридлав получила награду Общественной ассоциации как самый полезный гражданин года.

Вошла мисс Октавия Ферн, села за свой стол и, любезно улыбаясь, произнесла:

– Боюсь, фамилия Пенмарк мне незнакома. Она необычная, и я уверена, что запомнила бы ее. Вы давно здесь живете?

– Нет, совсем недавно. Мой муж работает в пароходстве Каллендера, и его перевели сюда из Балтимора всего неделю назад. Мы пока почти никого тут не знаем. – Когда мисс Ферн тяжко вздохнула, словно подступаясь к неприятной задаче, Кристин, уловив направление ее мыслей, заискивающе добавила: – Родственники моего мужа из Новой Англии. Мне говорили, что там имя Пенмарк известно лучше.

– Наша школа не из дешевых, – заявила мисс Бёрджесс Ферн. – Плата за обучение здесь высокая, что согласуется со стандартами, которыми мы руководствуемся при выборе учеников. Отказываем мы гораздо чаще, чем принимаем.

Мисс Октавия подхватила:

– Здесь вы не найдете ни чванства, ни снобизма. Мы с пониманием относимся к детским проблемам и соблюдаем абсолютную непредвзятость, однако не считаем, что снижение стандартов качества, установленных отцами-основателями (данный подход приобрел популярность в определенных кругах еще при Рузвельтах), служит насущным интересам ребенка, а также не полагаем правильным отвергать достижения предков и умалять их успехи на ниве репутации, славы и материальных благ. – Немного помолчав, она добавила: – Иными словами, хоть мы и ратуем за демократические идеалы, но вместе с тем убеждены, что идеалы эти осуществимы лишь там, где все члены определенной группы принадлежат к одному и тому же социальному слою, предпочтительно высокому.

Миссис Пенмарк хорошенько обдумала примечательные заявления классной дамы и сказала:

– Полагаю, вы найдете наше происхождение приемлемым. – И, уже тщательнее взвешивая слова, добавила, что сама родилась на Среднем Западе и в детстве успела пожить практически во всех уголках страны. Имеет диплом Университета Миннесоты, который окончила перед самым Перл-Харбором; выдающихся успехов в учебе не продемонстрировала, однако выпускные экзамены сдала неплохо – вот, пожалуй, и всё. Кристин поколебалась, опустила взгляд на свои руки и печально сообщила: – Мой отец, которого я нежно любила, погиб при крушении самолета во Вторую мировую. Его звали Ричард Браво, и одно время он пользовался довольно широкой известностью как журналист и военный корреспондент.

– Конечно, конечно! – воскликнула мисс Октавия. – Я знакома с его творчеством. Мистера Браво отличали яркое воображение и прекрасный литературный стиль. – Она повернулась к сестрам, и те закивали в знак согласия, после чего она продолжала: – Ваш отец был человеком глубоким и прозорливым. Его гибель стала огромной утратой.

– У нас в библиотеке есть сборник его статей, – подала было голос мисс Бёрджесс, но ее сестра подняла руку, показывая, что вопрос уже решен и миссис Пенмарк окончательно доказала право своей дочери на поступление в их учебное заведение. Она отметила:

– Количество учеников у нас ограничено, как вы, вероятно, знаете, и классы на предстоящий год уже набраны, но мы с сестрами обязательно найдем место для маленькой внучки Ричарда Браво. – Мисс Октавия поднялась, поклонилась и вышла из учительской.

Мисс Клодия, младшая из сестер, найдя в картотеке нужный документ, осведомилась:

– Значит, Моника Бридлав – ваша соседка?.. Как-то на карнавальном балу (это было в тот год, когда я начала выезжать в свет) она наступила мне на шлейф и оторвала его. Я так сконфузилась, что убежала домой и не посмела вернуться!

– Моника первая в городе сделала короткую стрижку, – припомнила мисс Бёрджесс. – И первая, во всяком случае первая среди порядочных женщин, стала курить на публике.

– Когда увидите Монику, – не унималась мисс Клодия, – передайте ей, что, по моему мнению, она наступила мне на шлейф специально: в тот вечер полковник Гласс танцевал со мной трижды, а с ней – ни разу.

Кристин кивнула и обещала передать, но сразу позабыла об этом и вспомнила только нынче утром, в день пикника, когда, подходя к школе, увидела мисс Клодию, волокущую по лужайке набитый бумагой холщовый мешок. Кристин улыбнулась, воскрешая в памяти давний разговор, и, после того как миссис Бридлав припарковалась, а Рода присоединилась к стайке ребят под смоковницами, передала соседке слова мисс Клодии. Миссис Бридлав расхохоталась и заявила, что отлично помнит тот случай.

Это произошло на ежегодном костюмированном балу литературного общества, и в действительности весь проступок Моники состоял в том, что она наступила носком бальной туфельки на жалкий заплесневелый шлейф Клодии, и когда хихикающая Клодия, повисшая на руке полковника Гласса, направилась в сторону, Моника совсем неощутимо прижала материю к полу; шлейф, чего и следовало ожидать, треснул по шву и оторвался, совсем как в старом фильме с участием братьев Маркс. Беда в том, что девицы Ферн, по крайней мере в те времена, терпели такую нужду, что даже гардероб у них был общий и являл собой нечто вроде груды тряпья, из которой каждая сестра, когда требовали обстоятельства, выуживала что-нибудь мало-мальски подходящее. И все трое без конца эксплуатировали тряпки из своего гардероба во всевозможных комбинациях и цветовых сочетаниях, надеясь таким образом достигнуть иллюзии свежести, но поскольку наряды создавались лишь для одного выхода, то шили их на живую нитку, не так прочно, как обычные платья: детали были сметаны наспех или сколоты булавками, чтобы назавтра их можно было быстренько распороть и при необходимости использовать заново.

Миссис Бридлав залилась веселым смехом и некоторое время обмахивалась веером, а потом добавила, что младшая мисс Ферн совершенно права в своих подозрениях. Да, Моника наступила на шлейф умышленно, но вовсе не из-за того, что Клодия трижды танцевала с полковником Глассом (помнится, весьма напыщенным занудой, любителем рыбной ловли и поборником благотворной силы тотальной дисциплины), а из-за того, что мисс Ферн заигрывала с ее братом Эмори, и Моника твердо решила: какая бы участь ни ожидала семейство Уэйджес в будущем, с неуклюжей коровой Клодией Ферн оно не породнится!

У обочины были припаркованы два автобуса, и некоторые дети уже заняли свои места. Миссис Бридлав, оглядевшись вокруг, окликнула Роду и, когда девочка подошла, осведомилась:

– Где же маленький Клод Дейгл – тот, что получил медаль за чистописание? Он уже тут? Я его не видела.

– Вон он, – ответила Рода. – Стоит у ворот.

Это был анемичный и очень худенький мальчик с вытянутым треугольным лицом и пухлой, розовой, неподобающе чувственной нижней губой. Рядом с собственническим видом стояла его мамаша – энергичная особа с глазами навыкате. Она беспрестанно тормошила своего безучастного сына: то поправляла кепку, то приглаживала галстук, то подтягивала носки, то вытирала ему лицо носовым платком. Медаль за чистописание была приколота к карману рубашки мальчика, и его мать, будто почуяв, что награда стала предметом обсуждения, беспокойно обняла Клода за плечи и взвесила медаль на ладони, точно та была пожалована ей самой, а не сыну.