Моя московская миссия. Воспоминания руководителя национальной делегации в СССР о мирных переговорах двух стран после Зимней войны 1939–1941

У Паасикиви наконец появилась возможность быть довольным Советами и своим народом.

Через год и три месяца после подписания договора о возвращении Порккалы, 24 декабря 1956 года, Паасикиви скончался.

Гёста фон Икскюль

Часть первая

Зимняя война

Глава 1

Подготовка в Хельсинки

Вечером 5 октября – я уже лег спать – мне позвонили из министерства иностранных дел в Хельсинки. В то время я находился в Стокгольме, где работал посланником. Мне задали вопрос, могу ли я приехать в Хельсинки на следующее утро. Я ответил «да». По телефону я не узнал, о чем идет речь. На следующее утро я вылетел в Хельсинки. Через несколько дней за мной последовала жена.

По прибытии я отправился к министру иностранных дел Эркко. Он зачитал мне телеграмму, отправленную накануне нашим посланником в Москве бароном Ирьё-Коскиненом. В ней содержался отчет о его беседе с народным комиссаром иностранных дел Молотовым.

Правительство Советского Союза, сказал Молотов посланнику, приветствует стремление финского правительства углубить политические и экономические связи между двумя странами. Учитывая изменившуюся в результате войны международную обстановку, Советский Союз также стремился к обмену мнениями с финским правительством.

В ответ Ирьё-Коскинен пояснил, что финское правительство часто выражало желание улучшить политические отношения с Советским Союзом. Однако в последнее время на переговорах обсуждались только вопросы экономических отношений.

Молотов ответил, что сейчас речь идет об улучшении политических отношений. Конкретной темы переговоров Молотов не назвал, но сказал, что советское правительство надеется, что переговоры удастся начать как можно скорее. Он попросил правительство Финляндии дать ответ «по возможности уже послезавтра». Переговоры с Латвией и Литвой идут полным ходом и завершатся через несколько дней. Министр Эркко спросил меня, готов ли я поехать в Москву в качестве представителя правительства для ведения переговоров.

Только теперь узнав, в чем дело, я сразу понял, что ситуация серьезная. Однако насколько серьезная, я тогда еще не осознавал. Взяв сутки на размышление, я сообщил Эркко, что готов ехать в Москву.

С русскими я и раньше часто вел переговоры. Сначала в царские времена, потом при Временном правительстве 1917 года и, наконец, с вождями большевиков в 1920 году в качестве представителя финской делегации на мирных переговорах в Дерпте. Русский язык я выучил еще в молодости, студентом, и какое-то время жил в России, чтобы усовершенствовать свои языковые навыки.

Следующие несколько дней прошли во встречах с министром иностранных дел и правительством по поводу составленных для меня директив. К ним я вернусь позже.

В те дни у меня также состоялись подробные беседы с фельдмаршалом Маннергеймом. В один из дней я обедал с ним и генералом Вайденом. Маннергейм, ощущавший бремя ответственности как председатель Совета обороны (и будущий главнокомандующий) и к тому же знавший, как опытный солдат, что такое война, был тогда и на протяжении всей осени глубоко обеспокоен. Он считал, что действовать следует осторожно и войны с Советским Союзом избегать. Из его слов явствовало, что на войну он смотрит пессимистично. Он неоднократно подчеркивал, что мы должны с уважением отнестись к требованиям безопасности России и, по возможности, их выполнять. Хотя Молотов говорил лишь об «обмене мнениями», Маннергейм опасался предъявления Финляндии ультиматума, аналогичного предъявленному Молотовым странам Прибалтики. Мы посмотрели на карте острова в Финском заливе, которые могли быть переданы Советскому Союзу, разумеется, за компенсацию.

Маннергейм также считал, что в Москву мне следует ехать как можно скорее, потому что, по его сведениям, русские начали переброску войск к нашей границе.

7 и 8 октября у меня также была возможность поговорить с бывшим президентом Свинхувудом[3], который случайно оказался в Хельсинки. Среди прочего мы думали, стоит ли Свинхувуду ехать в Германию заручиться для нас дипломатической поддержкой. (Уезжая из столицы, я услышал, что одна газета в Хельсинки узнала от своего берлинского корреспондента, что Германия настолько поглощена собственной войной, что ничего не может для нас сделать.)

Однажды поздно вечером в отеле «Камп», где я остановился, меня посетил бывший премьер-министр, а затем посланник в Берлине профессор Кивимяки[4]. Он также был очень обеспокоен и подчеркнул, что мы не должны полностью отметать предложения русских, но должны с пониманием отнестись к их требованиям безопасности. Я с ним полностью согласился. Прощаясь, Кивимяки сказал: «Ты отправляешься в самое трудное путешествие в своей жизни». Он был прав.

8 октября министр Эркко беседовал с советским посланником Деревянским, который был «возмущен» промедлением с ответом Москве. Эркко ответил, что финское правительство ни в коем случае не медлило – ответ был отправлен сразу после окончания обсуждений. Следует отметить, что Ирьё-Коскинен разговаривал с Молотовым в четверг, 5 октября, и его телеграмма прибыла в Хельсинки в тот же вечер. Правительство Финляндии ответило в субботу, 7 октября. Беседа Деревянского и Эркко состоялась в воскресенье, 8 октября, всего через три дня после разговора с Молотовым. Деревянский также раскритиковал Финляндию за то, что она отреагировала на российское приглашение иначе, чем страны Прибалтики, что могло пагубно повлиять на ход событий. «Серьезность ситуации в мире требует скорейшего решения касающихся Финляндии и Советского Союза вопросов. Обладает ли Паасикиви достаточными полномочиями?»

Эркко ответил, что мои полномочия простираются настолько далеко, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Я не мог принять никаких решений, поскольку дело было таким важным, что требовалось согласие правительства и парламента.

В ходе разговора Деревянский сказал: «Советский Союз желает, чтобы обстановка в регионе Балтийского моря сложилась таким образом, чтобы ни ему самому, ни соседним с ним странам не угрожала опасность быть втянутыми в войну». Советский Союз не намерен предпринимать ничего, что могло бы поставить под угрозу независимость и безопасность Финляндии. «Понимают ли в Финляндии важность переговоров? Нельзя ли изменить состав делегации?»

Деревянский не преминул отметить «успешные» переговоры со странами Прибалтики. Эркко: «Немыслимо, чтобы Финляндия согласилась на урегулирование, подобное тому, которое предусмотрено для этих стран». Наконец Деревянский спросил, когда я выезжаю. Эркко ответил, что скорее на следующий день, 9 октября.

Заявления Деревянского раскрыли планы Советского Союза на Балтийском море. Они стремились обеспечить Советскому Союзу сильную, даже доминирующую военную позицию в Балтийском море.

Во второй половине дня состоялось совместное совещание с президентом и правительством, на котором директивы были одобрены. После встречи у меня состоялся разговор с президентом Каллио. Он был обеспокоен и подавлен. Насыщенный событиями день завершился официальным визитом к посланнику Советского Союза. Наш разговор ограничился обменом обычными банальностями.

Я сел на ночной поезд в Москву. Меня сопровождали полковник Паасонен и советник Никопп. Оба ранее работали в посольстве в Москве и говорили по-русски. На вокзал меня сопровождал премьер-министр Каяндер. «Перед вокзалом, на вокзале и на перронах попрощаться с отъезжающими, собралась тысячная толпа, – писала газета „Ууси Суоми“. – На лицах людей читалась серьезность и ответственность момента, а также решимость и твердая воля». Толпа пела патриотические песни и хорал Лютера «Град крепкий – Бог наш!». В заключение прозвучал гимн Финляндии. Это была чистая и искренняя любовь к родине, разбуженная суровой действительностью.

Глава 2

Ситуация 1939 года – директивы для переговоров

Я должен отметить, что отношения между Финляндией и Советским Союзом с самого начала нашей независимости были не такими, какими они должны были быть. Недоверие существовало с обеих сторон. После Дерптского мира 1920 года отношения были «нормальными», но неудовлетворительными. События 1918 года не стали благоприятной отправной точкой для хороших отношений. Во всяком случае, Финляндии не удалось сформировать их так, чтобы они соответствовали нашему положению соседа великой Советской державы. Причин для этого было несколько. С финской стороны существовало опасение, основательное или безосновательное, что Советский Союз, представляющий важнейшую внешнеполитическую проблему Финляндии, может поставить под угрозу нашу независимость. Трудности создавала и разность государственных и экономических систем двух государств, и различия идеологий, идеалов и народных обычаев. Взгляды на жизнь у нашего народа скандинавские, то есть существенно отличающиеся от взглядов народов Советского Союза. Если не считать угрожавшей нам с незапамятных времен русификации и стремления России к экспансии, сближение затруднял господствовавший в Советском Союзе агрессивный коммунизм. Мы опасались усилий Советской России, направленных на изменение нашей социальной системы. Поощряемая Советской Россией пропаганда, в которой активно участвовали эмигрировавшие туда финские коммунисты, как и осуществляемый Россией шпионаж, были направлены на поддержание нервозности и волнений в нашей стране. В результате наша позиция по отношению к восточному соседу стала слишком негативной.

Недоверие к нам испытывала и Советская Россия. Оно усилилось вместе с растущим страхом перед намерениями Германии, когда к власти там пришли национал-социалисты. Как это ни покажется непостижимым, но Кремль еще в 1935–1937 годах подозревал нас в заговоре, даже союзе с Германией с целью подготовки нападения Германии на Советский Союз через Финляндию и при ее участии с целью завоевания территории Восточной Карелии. Поэтому Советский Союз был вынужден укрепить границу с Финляндией и эвакуировать приграничное население. В 1937 году эти обвинения были предъявлены нам официально и Комиссариатом иностранных дел, и Высшим военным командованием Советского Союза. В ноябре 1936 года на Всероссийском съезде Советов влиятельный руководитель коммунистической партии Жданов выступил с речью, воспринятой граничащими с Советским Союзом малыми государствами как предупреждение не предоставлять свои территории Германии в качестве опорных пунктов для нападения на Советский Союз. В сентябре 1937 года тогдашний посол США в Москве Джозеф Э. Дэвис, вероятно основываясь на слухах в московских кругах, заявил, что «можно с уверенностью предположить, что Финляндия будет союзником Германии, если Ленинград подвергнется нападению с севера». Однако после визита в Хельсинки и переговоров с премьер-министром Финляндии, министром иностранных дел и некоторыми членами правительства Дэвис написал в Вашингтон, что Финляндия намерена «сделать все, что в ее силах, чтобы ни в коем случае не превратить страну в поле битвы, что привело бы к уничтожению его политической и экономической свободы и его независимого процветания».

Особо отмечу, что это относилось уже к середине 1930-х годов, и необходимо вспомнить, каковы были тогда государственные отношения и государственные границы в Центральной и Восточной Европе. Однако в некоторых кругах (особенно среди молодежи) стали заметны чуждые реальности фантазии о Восточной Карелии и «Великой Финляндии». В защиту молодежи, однако, следует сказать, что эти плоды воображения основывались на столь настойчиво отстаиваемых Й.В. Снеллманом идеях, что части народа, говорящие на одном языке, рано или поздно должны будут объединиться.

Утверждение Снеллмана было одной из его многочисленных полуправд. Но все же вопрос Восточной Карелии, хотя и был не имеющей под собой никакой реальной основы фантазией, нанес нам серьезный вред в наших отношениях с Советским Союзом. Он усилил недоверие к нам и вызвал в Советском Союзе больший резонанс, чем мы могли себе представить. Помимо прочего, события в Восточной Карелии после 1919 года описывались русско-советской пропагандистской литературой, которая продолжала способствовать разжиганию ожесточения и недоверия к нам. Тем не менее все это были всего лишь фантазии, которые доказывали, что люди в Советском Союзе не знали о финских условиях. Большинство финского народа думало только о сохранении своей независимости и защите собственной страны. Позиция России, вероятно, была также вдохновлена бежавшими в Россию финскими коммунистами. Кремль обвинил нас в сотрудничестве с Германией, хотя мы добросовестно следовали политике Лиги Наций и основывали на ней свою безопасность. Кроме того, хотя это и раньше уже было нашей политикой, мы в 1935 году совместным решением высших государственных органов торжественно пообещали придерживаться скандинавской политики нейтралитета. В 1937 году президентом был избран Каллио, а министром иностранных дел стал Холсти, наш представитель в Лиге Наций. В том же году Холсти совершил официальную поездку в Москву, цель которой было улучшение отношений с Советским Союзом и снижение возможной напряженности между двумя странами. В Финляндии на эту поездку возлагались некие надежды, но попытка не увенчалась успехом. Весной 1939 года мы отвергли предложение Германии о заключении пакта о ненападении, в результате чего вызвали недовольство Финляндией в Германии. Но в августе 1939 года Советский Союз и Германия заключили договор, по которому, как предполагалось и впоследствии выяснилось, в том числе и Финляндия передавалась в сферу влияния Советской России. В конце ноября 1939 года Советский Союз под защитой этого договора на нас напал. Нашу судьбу можно назвать поистине трагической.

События в Центральной Европе начали развиваться тревожным образом в 1938 году. Германия произвела аншлюс Австрии, но это можно было объяснить как меру по объединению этнического немецкого населения с целью создания общего национального государства. События в Чехословакии 1938–1939 годов были более опасными, поскольку объединение этой страны с Германией больше не оправдывалось немецкой национальной идеей, а показало гораздо более широкие устремления Германии.

Идеи немецкой национальности защищаются, поскольку раскрывают далеко идущие стремления Германии. Развивающийся исторический кризис отбрасывал тень.

В том же 1938 году Советская Россия довольно сенсационно обратилась к финскому правительству. В апреле советское посольство в Хельсинки связалось с тогдашним министром иностранных дел Финляндии и сообщило, что Москва убеждена, что следует ожидать далеко идущих планов нападения Германии на Советский Союз. Были опасения, что левый фланг немецкой армии может высадиться в Финляндии и оттуда начать наступление на Россию. Советское посольство спросило, как поведет себя в таком случае Финляндия. Также был поднят ряд других вопросов. Контакт поддерживался все лето и осень 1938 года, но никаких результатов не дал. Судя по всему, с нашей стороны вопрос не был должным образом решен. Когда в марте 1944 года я вместе с министром Энкелем обсуждал в Москве варианты мира, Молотов упомянул об этом контакте, который рассматривал как свидетельство, что советское правительство пыталось достичь с Финляндией соглашения. Тогда я об этих переговорах 1938 года ничего не знал, хотя эти знания были важны для оценки политической ситуации в последующий период. Только сейчас, когда это пишу, я получил о них больше информации. Эти переговоры 1938 года позволяют пролить свет на политику Советского Союза в отношении Финляндии и показать, насколько она была последовательной.

1939 год был для Финляндии периодом непрерывной угрозы, кульминацией которого стало нападение Советского Союза 30 ноября.

В начале года Россия продолжила начатые годом ранее переговоры и предложила уступить ей некоторые острова в Финском заливе. Правительство Финляндии вести переговоры отказалось, что вызвало недовольство в Кремле. Когда весной 1939 года в Совете Лиги Наций обсуждался Аландский договор между Финляндией и Швецией, Советская Россия против него возражала, и дело провалилось, хотя державы, подписавшие Генеральное соглашение по Аландским островам 1921 года, с нашим предложением согласились, а Советский Союз по этому вопросу права голоса не имел. Реальный баланс сил оказался сильнее формального закона.

В конце зимы начались переговоры с Советским Союзом Англии и Франции. Они должны были коснуться и нас, поскольку Советский Союз требовал причислить нашу страну к числу малых государств, на которые должны распространяться гарантии великих держав. Это был опасный знак. Договор между западными державами и Советским Союзом заключен не был, потому что они с требованиями Советского Союза не согласились. Вместо этого 23 августа 1939 года Германия и Советский Союз заключили вышеупомянутый судьбоносный договор, о секретных положениях которого достоверных сведений не было.

А вот в Финляндии явно обеспокоены не были. Там проходили выборы в парламент, в ходе которых шли ожесточенные избирательные баталии, отметавшие всякие мысли о грядущей реальности. Из моего дневника от 24 июня 1939 года: «Люди оскорбляют друг друга. Люди спорят о мелких внутриполитических вопросах, о том, какая партия больше сделала для сельского хозяйства и т. д. И это происходит именно сейчас, в то время, когда большие вопросы стоят у нашего порога, когда Россия хочет втянуть нас в свою сферу влияния! Наши жизненно важные вопросы обсуждаются в Москве. Речь идет о независимом статусе Финляндии. Но об этом, видимо, никто не думает. Это как в 1453 году, когда у стен Константинополя стояли турки, а в городе спорили о богословских догматах, пока турки не вошли в город и не выгнали спорщиков».

Наши отношения с Россией действительно вызывали тревогу. 28 июня 1939 года я писал частным образом из Стокгольма министру иностранных дел Эркко: «Один из важнейших вопросов нашей внешней политики состоит в том, можем ли мы каким-либо образом улучшить эти отношения (с Советской Россией) и, прежде всего, уменьшить недоверие между нами и Россией. Какое бы ни было наше мнение о России, факт остается фактом: мы не можем избежать ее соседства. Аландский вопрос достаточно ясно показывает, что факты могут оказаться сильнее, чем несомненное право, которое мы имеем как суверенное государство, особенно в этом случае, когда Советский Союз не имеет никаких прав, на которых он мог бы основывать свои возражения. Я все еще надеюсь, что нам удастся избежать участи эвакуации с Аландских островов. Однако доказательства того, насколько сильны реальные факты, неопровержимы. Это поднимает вопрос, можем ли мы улучшить наши отношения с Россией и как это сделать. Разве это не достаточная причина серьезно подумать о том, что делать?»

17 июля 1939 года я написал из Стокгольма своему старому другу, лидеру социал-демократической партии и тогдашнему министру финансов Вяйнё Таннеру:

«Дорогой друг! Поскольку я от природы склонен воспринимать все чрезвычайно серьезно, то не могу отделаться от мыслей и день и ночь размышляю о наших внешнеполитических делах и нашей независимости. Я пишу тебе с просьбой рассмотреть изложенные ниже вопросы, хотя предполагаю, что ты тоже о них уже думал. Большинство их я письменно или устно задал Эркко, но это письмо адресовано только тебе.

1. Наши отношения с Россией и гарантии, которые требуют русские.

Прежде всего, я хотел бы выразить свою радость по поводу того, что об этом в прошлую субботу написала „Суомен сосиалидемократти“[5]. Это была хорошая статья.

Я очень обеспокоен, что наши отношения с Россией плохие. Пусть они и „корректные“, но требуется нечто большее. Я считал, что назначение Холсти министром иностранных дел может быть оправдано доводом, что он, возможно, способен улучшить наши отношения с Россией. Потому что вряд ли можно предположить, что русские опасались, что Холсти задумает войну против России. У него также были отношения с Литвиновым, с которым он встречался в Женеве. Но теперь стало очевидно, что он ничего в этом направлении не добился. Что бы мы ни думали о России, мы не исходим из того, что она является нашим великим соседом. Принцип „старых финнов“ заключается в том, что в отношениях между народами необходимо учитывать насильственно-военные политические факторы и руководствоваться данным Богом здравым смыслом. Этот принцип по-прежнему имеет силу.

Первый вопрос таков: Каковы намерения русских в отношении Финляндии?

Маннергейм, которого очень беспокоят требования России о гарантиях, заявил, что, по его мнению, русские явно намерены завладеть побережьем Финского залива, чтобы тем самым иметь возможность доминировать в этом районе. Кроме того, надо помнить старый тезис, что Россия стремится к Атлантическому океану. Эти намерения могли бы объяснить стремление России изолировать Финляндию от скандинавских стран. Что еще может возразить Россия против скандинавской политики Финляндии? Или у русских действительно ограниченные цели, или они обеспокоены собственной безопасностью, например тем, что на них нападут через Финляндию? Однако в последнем случае непонятна попытка помешать сотрудничеству между Финляндией и Швецией.

Однако, если у России есть более широкие цели, она, разумеется, их не афиширует. В любом случае одной из важнейших задач является не только установление некоего сосуществования между Россией и нами, но и улучшение наших отношений с Россией. В шведских правительственных кругах это также считается очень желательным.

Мудро ли мы поступили прошлой зимой, когда русские подняли вопрос об островах в Финском заливе? Малые острова, кроме Суурсаари[6], для нас никакого значения не имеют, а для России, как мне сказали эксперты, они имеют лишь оборонительное значение. Я не могу судить, можно ли было тогда заключить с Россией какое-либо соглашение (в том числе по Аландским островам) ради улучшения отношений.

Вопрос в том, что можно сделать, чтобы улучшить наши отношения с русскими и завоевать их доверие, чтобы прояснить намерения России по отношению к нам?

У тебя есть и определенные каналы связи с русскими. Не мог бы ты что-нибудь предпринять? Что ты об этом думаешь?

2. (К вопросу об Аландах.)

3. Мы хотим проводить независимую политику нейтралитета вместе с другими Скандинавскими странами. Но если это невозможно (это зависит от России) и приходится думать о военном конфликте, то неизбежно и автоматически встает вопрос о военной помощи. Но добиться этого мы можем только от противника России. Получим ли мы ее – это другой вопрос. Все, что я хотел бы здесь сказать, – это то, что будет необходима полная переориентация нашей политики, если нынешняя независимая политика скандинавского нейтралитета, которую я всем сердцем поддерживаю, станет для нас невозможной. А это именно то, что вряд ли совместимо с интересами России и их пониманием. Так что на данный момент русская политика по отношению к нам прямо противоположна той, какой она должна быть, потому что она, несомненно, должна была бы поддерживать нашу скандинавскую политику.

Мне кажется, у нас было бы много тем для разговора с русскими, если бы мы имели возможность с ними что-то обсудить. Пожалуйста, подумай, можешь ли ты каким-то образом донести до них эту точку зрения. Мы должны что-то предпринять».

26 июля 1939 года Таннер мне ответил, что он согласен со мной, что отношения между Финляндией и Советским Союзом не всегда были такими, какими могли бы быть. С нашей стороны не было сделано ничего, что могло бы привести к улучшению. Мы часто вели себя прямо вызывающе, писали и говорили о Советской России пренебрежительно. Этому необходимо положить конец. Русские также говорили о неприкрытом дружелюбии к немцам, которое проявлялось в нашей прессе, в выступлениях представителей общественности и особенно во время визитов военных в Германию. Следствием этого было то, что русские считали нас ненадежными и обвиняли в том, что мы – союзники Германии. Он, со своей стороны, сказал Таннер, твердо убежден, что нынешняя Россия думает не о завоевании, а только о собственной защите. Это касается и отношения России к Финляндии. Переговоры, продолжавшиеся год, были нацелены на небольшие острова в Финском заливе. Если бы эти требования были удовлетворены, Россия заплатила бы хорошую цену в виде торгового соглашения, а также предоставила бы нам еще одну территорию у границы. По мнению Таннера, исполнение пожеланий России относительно островов было возможным, даже если бы общественность подняла довольно большой шум. «Я верю в дальнейшее существование независимости Финляндии и не верю, что ей угрожает опасность, – писал в заключение Таннер. – Главный вопрос заключается в том, как в сложившейся ситуации следует себя вести. Когда приходит война, экономика, естественно, становится ее жертвой. Однако в войну я не верю. Мир не может быть таким глупым».

В своем ответе от 5 августа 1939 года я сказал, что в целом разделяю это мнение, только оцениваю ситуацию несколько пессимистичнее: «Я не настолько, как ты, верю в отсутствие у России захватнических намерений. Во всяком случае, последние события показали, что Россия хочет превратить нас, как Латвию и Эстонию, в своеобразное вассальное государство, а это дело уже серьезное. Почему Россия хочет вмешиваться в наши дела со Скандинавскими странами?