Там, где не цветёт слива

твой лучик

Там, где не цветёт слива

Глава 1. Звон в пустоте

Слива в этом году так и не зацвела.

Весна подходила к концу. Дни в храме Хисэй сливались воедино. С рассветом Рёко просыпалась от холода, пробиравшегося сквозь тонкие бумажные стены сёдзи. Её мир был соткан из тишины и ритуалов. Она подметала каменные плиты внутреннего двора, где мох цеплялся за трещины – память о былом величии этого места. Ухаживала за садом, меняла подношения на потускневшем алтаре: горсть риса, чаша чистой воды. Движения были точны и выверены, лишены суеты – это была не жизнь, а долгая служба призракам прошлого.

В храм Рёко привезли ещё младенцем, укутанную в дорогое кимоно, и храм стал её домом, а жрицы и каннуси [1] – семьёй.

Когда-то храм оглашался смехом жриц, звоном колокольчиков и пением молитв. Рёко помнила, как в детстве бегала по коридорам, вдыхая густой запах сандала, под строгим, но в то же время тёплым взглядом наставника. Каннуси Масато обучал написанию и чтению кандзи, ритуалам, понимать голоса духов. Новообретённые сёстры наставляли в вопросах дисциплины, как правильно делать омовения и очищать храм. Они растили Рёко в лоне традиций и таинственного общения с незримым миром.

Теперь лишь ветер шептал в кронах вековых кедров да скрипели под босыми ногами старые половицы. Рёко осталась одна. Её упрямство сохраняло этот храм подобно ладоням, удерживающим треснувшую чашу.

Всё изменилось, когда на смену наполненности пришла тишина.

Воздух постепенно становился тяжелее, в нём застыл горьковатый запах гниющей хвои и смерти. Сначала никто не понял, что река заболела. Рыба перестала клевать, а потом всплыла – мелкая, с мутными глазами, чешуя отслаивалась, будто её обварили кипятком. Старики говорили: «Нечистый год, пройдёт».

Поля тоже не радовали. Рис взошёл, но колосья стояли пустыми, овощи вырастали мелкими и горькими. Коровы давали молоко с привкусом железа, а потом и вовсе перестали – они лежали, глядя в одну точку, и, если их не забить сразу, они начинали бодать хозяев, не узнавая.

Самые отчаянные стали уходить в лес. Они возвращались с пустыми руками, находили лишь обломанные грибы и гнилые ягоды. А потом стали возвращаться не те, кто уходил. Внешне – те же люди, те же лица, та же одежда. Но они улыбались – той улыбкой, от которой у жён подкашивались ноги. «Там есть всё,» – повторяли они. «Там много еды. Тишина. И покой». Они постепенно сходили с ума, забывали родных, а затем начинали нападать на односельчан.

Что-то начало искажать землю, отравлять саму суть живых существ, цепляясь за их самые потаённые слабости, обиды или страхи, выворачивая наизнанку и подчиняя своей слепой, разрушительной ярости. В нижних деревнях эту напасть нарекли Сигами – смертоносным богом, управляющим волей из незримых разломов мира. Сигами не было обычной болезнью, которую можно смыть ритуальным омовением. Его природа была неизвестна, и это создание подбиралось к границам Хисэй.

Храм не просто опустел – его оставили в спешке, бежав от наползающего кошмара. Когда присутствие Сигами стало настолько гнетущим и неумолимым, что от него чернели священные ворота, каннуси понял: барьер больше не выдержит. Поток осквернения отравлял разум младших служительниц, им мерещились голоса в тумане, по ночам они пытались сорвать защитные обереги. Тогда старый наставник принял тяжёлое решение: он приказал всем жрицам и послушникам спуститься в долину и уйти как можно дальше от леса. С ним осталась лишь Рёко – её чистая, непорочная вера была единственным, что могло подпитывать угасающее сердце храма. Масато до последнего вздоха стоял на страже алтаря, сдерживая тьму, а после его смерти эта неподъёмная ноша целиком легла на плечи воспитанницы.

И в один день, похожий на все остальные, Рёко ощутила едва уловимый, тревожный гул, исходящий из самой земли. Казалось, он исходит от всюду: из самих недр горы, на которой был воздвигнут храм, от камней и стволов. Это был тихий, протяжный стон. Земля болела.

У подножия каменной лестницы, прямо на границе храмовой земли, появился чёрный туман, который принял очертания тянущихся к святилищу когтистых лап. Рёко знала: защитные свитки истощены. Боги безмолвствовали. Сколько бы часов она ни проводила на коленях перед алтарём, в ответ раздавался лишь предсмертный стрёкот цикад. Бежать было некуда, да и бросить дом, ставший её частью, казалось предательством.

Тогда, повинуясь последней отчаянной надежде, жрица решилась на то, к чему её готовили с самого детства. Облачившись в ритуальные одежды, она вышла на деревянный помост перед главным залом, правая рука сжимала рукоять кагура судзу [2] . Рёко сделала вдох, выпрямила спину и сделала первый шаг. Удар пяткой по дереву. Бубенцы отозвались чистым звоном, разрезая тишину. По контуру энгавы [3] пробежала слабая искра очищающего света.

Второй шаг, третий. Пространство вокруг натянулось подобно струне кото. Первые круги Кагура начали стягивать черноту в одну точку. Клубы дыма собрались в комок, начали бугриться, а потом остервенело устремились вверх по ступеням, пытаясь захлестнуть помост, окутать жрицу, сбить её дыхание, но столкнулись с барьером. В ушах завертелись шёпоты, призывавшие сдаться, бросить колокольчики, раствориться в покое темноты.

Рёко стиснула зубы. На четвёртом круге она с силой взмахнула рукой, готовая призвать небесный свет, который должен был выжечь скверну до самого основания. Бубенцы неистово зазвенели.

Ничего не произошло.

Очищающий свет не снизошёл, лишь слабое свечение коснулось осквернённой земли, но зловещий туман никуда не делся. Танец Кагура, последнее оружие и великое наследие – не сработал. Сигами не отступило ни на шаг. Богиня окончательно отвернулась от этого места, оставив жрицу наедине с бессилием.

Жрица опустилась на колени. Её руки мелко дрожали, а в груди пульсировал жар. Она сделала всё правильно. Ритм был безупречен, но сил и угасающей веры просто не хватало, чтобы прогнать чужеродное нечто. Храм был обречён. Бежать было некуда, оставалось только ждать конца.

Рёко заканчивала вечерний обход, когда солнце уже скрылось за гребнем гор, оставив после себя лишь тлеющее небо. Длинные тени от каменных фонарей и древнего кедра сплетались в причудливый узор на гравии, и каждый звук –плеск воды в цукубаи [5], размеренное покачивание сосен, глубокое дыхание самой Рёко – раздавались особенно громко.

Луч света, просочившийся сквозь хвою, на мгновение осветил лицо жрицы. Бледное, почти прозрачное от долгого затворничества. Казалось, оно сформировалось из фарфора – с тонкими, чёткими линиями скул и подбородка. Этот же свет скользнул по её чёрным волосам, туго стянутым в простой узел на затылке. Несколько прядей выбилось в течение дня, и они мягко вились у висков, оттеняя высокий, чистый лоб.

Рёко сделала шаг назад, чтобы оценить проделанную работу. Она вздохнула, перед лицом возникло лёгкое облачко в резко похолодевшем воздухе. Именно тогда тишина стала абсолютной. Пропали последние вечерние птицы, смолк шелест. Даже привычный, едва уловимый гул земли – тот, что она ощущала в последнее время, – будто втянулся внутрь, в самую сердцевину острова. Только её собственное сердце устойчиво отстукивало ритм.

И тогда воздух внутри контура тории [5] задрожал, как над раскалёнными камнями в жаркий день. Из этого марева, из самой густоты сумерек, проступил он, словно более плотная часть темноты обрела форму. Перед вратами возник человек – высокий, с безупречной осанкой. Его волосы были удивительного, сияющего белого цвета, как у глубоких старцев, но лицо было молодым и хищным. Его одеяние вбирало в себя последние отблески света. Глубокие тона осеннего леса – охры, запёкшейся крови, угасающего синего.

– Жрица, – голос незнакомца звучал мягко, вкрадчиво, как шорох сухих листьев под ногами, – можно ли войти?

– Храм открыт для всех, – произнесла девушка и совершила безупречный поклон.

Как только гость прошёл под ториями, дрожь стихла. Последний луч солнца коснулся путника, и от его тела отскочила тень: гротескная, вытянутая, с заострёнными ушами и неспокойными хвостами.

Ёкай [6]. Древний и смертоносный дух-лис.

Рёко медленно выпрямилась, похолодевшие ладони спрятала в широких рукавах хаори, стараясь, чтобы движение выглядело церемонным, а не испуганным.

– Воздвигли храм у самых облаков, чтобы быть ближе к богам? – с долей снисходительной насмешки спросил лис, при этом продолжал медленно, абсолютно бесшумно надвигаться в сторону жрицы, не отрывая взгляда.

– Чтобы люди поняли, как долог путь к истине.

Гость остановился в трёх шагах от неё – ближе, чем позволяли любые приличия. Рёко не сдвинулась с места – длительное уединение научило её сдерживать порывы, а долг жрицы – не показывать страх перед духами, какими бы они ни были.

Он был на голову выше, раскосые янтарные глаза смотрели с вековым равнодушием.

– Кто ты? – голос жрицы очертил незримую линию.

– Меня зовут Рэн, – он звучал обволакивающе, пугающе близко, будто забрался прямиком в голову. – Если ты действительно настоящая жрица, а не обычная глупая девчонка, то должна знать, что этот храм мёртв. Богиня, которой ты ставишь жалкий рис, покинула эти земли ещё до твоего рождения. Ты молишься пустоте. И твой вчерашний танец тому доказательство, не так ли? Я видел твои потуги из леса.

– Зачем ты здесь, ёкай? – отрезала она, отказываясь отступать под его давящей аурой. – Какое тебе дело до гибнущего человеческого храма?

– Мне нужна жрица, – отчеканил он. – Смертная, в чьих жилах ещё остались чистая вера и дар Богини Мирумэ. Мне нужна та, кто сможет провести ритуал Кагура и очистить Первородный источник.

– Ты же прекрасно видел, что у меня… ничего не вышло, – последние слова звучали особенно горько, отчего Рёко стыдливо отвела взгляд в сторону.

–Твой танец здесь бесполезен, – Рэн сделал ещё шаг, и в его глазах вспыхнул знающий огонёк. – Местные боги безмолвствуют, они истощены или поглощены Сигами. Храм Хисэй больше не питается артериями земли, так что будь ты хоть трижды упряма, твои бубенцы здесь – лишь пустой шум.

Рёко замерла, уязвлённая правдой, но лис не дал ей перебить себя.

– Сигами не отступило от твоего танца только здесь. В Скрытых землях, у Первородного источника, правила другие. Туда нельзя прийти с армией, туда не пустят ни одного ёкая – он выжжет нас дотла. Нужен проводник, обладающий колоссальной силой, магической кровью. Кровью твоего отца, сёгуна.

Рёко почувствовала, как сердце пропустило удар.

– Твоё рождение должно было стать триумфом, – вкрадчиво продолжил Рэн, проскользнула искренняя, надменная насмешка над людской слепотой. – Но в твоих жилах не зажглась эта грозная, карающая магия. Увы, ты родилась «пустой», обычной девчонкой, которую в спешке услали с глаз долой, в храм на границе миров. А вот твоя младшая сестра... О, она унаследовала всё. Вся ярость и сила вашего рода бурлит в её теле. Она – идеальный сосуд. Тот самый проводник, которого примет Кристалл.

Лис хищно улыбнулся, обнажив острые клыки, и наклонился ближе к лицу Рёко.

– Но есть одна деликатная проблема. Понимаешь ли, твоя сестра – редкая и взбалмошная дурочка. Она умеет разрушать, но понятия не имеет, как созидать. Если она попытается коснуться Источника, она просто взорвёт его, уничтожив весь остров. Ей нужен ключ. Ей нужен сакральный ритм очищения, которым от природы обладаешь именно ты.

Рэн выпрямился, его белые волосы качнулись на ветру.

– Улавливаешь, к чему я клоню? Без магии твоей сестры первородный Кристалл даже не проснётся. Но без твоих знаний, священного танца, которому ты должна её научить, она – лишь слепое оружие. Ты пойдёшь со мной в столицу, жрица, и вобьёшь в голову принцессы все взмахи, повороты и шаги. Только тогда Сигами отступит, только тогда очистятся эти горы и твой храм исцелится.

Он отступил на шаг в наступающие сумерки.

– Здесь ты – покинутая всеми сирота, беспомощно звенящая бубенцами перед лицом чудовищ. Там, со мной – ты единственный наставник, способный спасти этот мир от слепого безумия. Выбирай, жрица.

– С чего бы мне верить чудовищу? – Рёко зябко потянула на себя края кимоно. – Ты предлагаешь мне бросить всё, что я знаю, и пойти неизвестно куда, ради цели, которой я не понимаю. Я могу погибнуть в первые же дни или же ты полакомишься моей плотью.

Рэн лениво, почти разочарованно вздохнул.

– Я предлагаю тебе единственный шанс сделать так, чтобы твоя жизнь и твоё служение имели хоть какой-то смысл.

Он подошёл ещё ближе.

– Барьер падёт к исходу завтрашней ночи. Твари Сигами ворвутся сюда, и они не пощадят ни алтарь, ни тебя. Твоя кровь оросит эти плиты, и никто даже не вспомнит имя последней жрицы Хисэй. Останешься здесь – умрёшь бессмысленно, наблюдая, как вместе с тобой гибнет храм. Пойдёшь со мной – возможно, погибнешь в пути, но, если ты выживешь, ты спасёшь то, во что веришь. Очистишь источник – спасутся и эти горы. Выбирай, жрица.

Рэн повернулся к ней спиной, давая понять, что уговаривать не станет. Он был готов уйти в любую секунду, оставив её один на один с наступающей тьмой.

Рёко посмотрела на подступающий туман у ворот, затем на потускневшую крышу храма, который старалась уберечь. Оставить дом было равносильно тому, чтобы вырвать часть души. Но умереть здесь, забившись в угол, не попытавшись дать отпор Сигами – это было бы предательством памяти её наставника.

– Мне нужно закончить дела и собрать вещи, – негромко произнесла она в спину уходящему ёкаю.

Рэн остановился, слегка повернув голову. Янтарный глаз блеснул в темноте.

– Выдвигаемся на рассвете, – кинул он и растворился в воздухе.

Выбор сделан. Храм Хисэй оставался позади, а впереди ждала пугающая неизвестность под конвоем гордого, опасного духа.

[1] Каннуси – человек, отвечающий за содержание святилища и поклонение божествам.

[2] Кагура судзу – традиционный японский ритуальный инструмент, представляющий набор небольших колокольчиков, прикреплённых к деревянному стержню (рукоятке).

[3] Энгава – традиционный японский архитектурный элемент, представляющий собой узкую деревянную галерею-веранду, окружающую дом по периметру.

[4] Цукубай – традиционный чаша из цельного камня для омовения рук и лица перед чайной церемонией

[5] Тории – ритуальные врата, устанавливаемые перед святилищами.

[6] Ёкай – обобщающий термин для мифических созданий.

Глава 2. "Белый журавль"

Рёко в последний раз обходила храм. В главном зале она опустилась на колени и смиренно уткнулась лбом в отполированные временем доски – не в молитве к Мирумэ, а в тихом прощании. Здесь больше некому было возносить прошения. Последняя хранительница собиралась оставить эти стены на растерзание подступающей тьме.

Вернувшись в свою келью, она собрала скромные пожитки: сменную одежду, ритуальные принадлежности, сушёные припасы. На плечи привычно легло бело-алое храмовое одеяние – её броня. Перед самым выходом, повинуясь какому-то неосознанному порыву, Рёко заглянула в осиирэ – глубокую встроенную кладовую, скрытую в тени раздвижных панелей. В детстве это место казалось ей огромной пещерой, где она прятала свои скромные «сокровища»: гладкие стёклышки, омытые морем, и причудливые речные камушки.

На нижних полках всё так же чинно покоились церемониальные атрибуты, покрытые тонким слоем пыли. Рёко потянулась к самой верхней, дальней полке, ведя ладонью наугад. Пальцы наткнулись не на шершавую холстину, а на удивительную гладь – шёлк, прохладный и текучий.

Жрица затаила дыхание и осторожно вытянула свёрток. В полумраке кельи ожил глубокий, насыщенный чернильный цвет, прошитый тончайшей серебряной нитью. Кимоно матери. То самое, в котором крошечную Рёко когда-то привезли в Хисэй. Казалось, оно до сих пор источало едва уловимый аромат редких столичных духов. Рёко провела подушечками пальцев по спине ткани, безошибочно нащупала вышивку – сплетение острого клинка и волн, тяжёлую, властную печать контроля дома сёгуна.

В памяти ожил душный летний вечер здесь, в Хисэй. Ей было не больше пяти. Мать – тогда ещё живая – туго затягивала пояс оби на детском кимоно. Помнилось, что её волосы пахли мылом и сакурой.

– Запомни, Рёко, – строгий, но приглушённый голос женщины заставлял прислушиваться к каждому слову. – Кагура – это не просто красивые движения на потеху прихожанам. Это язык, на котором смертные говорят с осью мира. Каждый твой шаг вправо – это сотворение порядка, каждый шаг влево – отсечение хаоса.

Мать вложила в крошечные ладони тяжёлые ритуальные судзу. Серебряные бубенцы отозвались чистым, кристальным звоном.

– Когда мир настигнет тьма, человеческая сталь будет бессильна, она лишь преумножит ярость. Но когда ты начнёшь Кагура, твоё тело станет проводником воли Богини. Бьёшь пяткой по настилу – и пробуждаешь спящие токи земли. Делаешь взмах рукой – и поднимаешь ветер, который заставляет тьму сжиматься, – мать подняла голову, её глаза цвета спелых плодов черёмухи горели решимостью. – Однажды ты покажешь тем придворным глупцам, чего мы стоим. Не забывай, кто ты есть на самом деле.

Тогда маленькая Рёко не понимала, почему у матери так отчаянно дрожали руки, когда она вела её по кругу, заставляла держать спину ровно, а подбородок приподнятым. «Держи ритм, Рёко. Если ты собьёшься с дыхания даже долю секунды, пустота ворвётся внутрь и поглотит сердце».

Рёко моргнула, возвращаясь в холодную реальность. Теперь она знала, почему руки матери дрожали: она уже тогда начала сгорать от подступающей к храму тьмы, но отдавала все силы, чтобы пробудить у своей единственной дочери наследственную память о танце.

– Ты тоже заслуживаешь другую судьбу, – тихо прошептала Рёко, обращаясь то ли к шёлку, то ли к призраку матери. Сложив ткань, она бережно опустила её на дно дорожной сумки.

Перед тем как окончательно спуститься к воротам, жрица пришла к одинокому кургану под сенью вековых кедров, где был похоронен наставник. Опустившись в сейдза [1], она закрыла глаза, позволяя молитве литься из самой глубины надломленного сердца. Рёко искала знамения, благословения на путь: не совершает ли она святотатство, вверяя свою жизнь и силу существу, чья природа соткана из обмана?

«Даже если боги молчат, Рёко, помни, твоё собственное сердце – это компас, который всегда укажет тебе верный путь,» – в голове возникли слова достопочтенного Масато. Это было последнее, что он сказал перед тем, как покинуть её навсегда.

– Ты закончила свои проводы? – скучающий тон Рэна вернул в реальность.

Ёкай полулежал на деревянной скамье, закинув ногу на ногу, и лениво играл сорванной травинкой.

Рёко сдержанно кивнула, поднялась с земли, зачерпнула бамбуковым ковшом чистой воды из чаши-цукубай и тремя движениями омыла камни у подножия. Вода с тихим шуршанием ушла в иссушенную землю. Какой же путь укажет её сердце?

– Что будет с храмом, пока меня не будет? – озвучила Рёко главный страх, который не давал покоя. – Если Сигами прорвётся…

– Я не из тех, кто оставляет за собой открытые тылы, – Рэн поднялся со скамьи и потянулся. – О безопасности твоего драгоценного склепа я позаботился.

Он кивнул на конёк крыши главного зала. На фоне рассветного неба сидела крупная трёхцветная кошка. Хвост плавно, почти гипнотически раскачивались из стороны в сторону.

– Не знала, что у этого храма есть бакэнэко [2], – Рёко пристально посмотрела на существо наверху. – Но ты хочешь сказать, что одна кошка справится с целым храмом?

– Ну, ты же как-то справлялась. Кошка ничуть не хуже.

Рёко смерила ёкая суровым взглядом.

– К тому же... – Рэн повысил голос, устремляя взгляд к крыше, – у нас с этой особой очень старые, незакрытые счёты. Она посторожит этот храм столько, сколько потребуется.

Бакэнэко даже ухом не повела, но прекратила раскачивать хвостом. Медленно, с преувеличенным пренебрежением, она повернула к ним голову, щуря зелёные глаза. Не шипение, а скорее презрительное «пф-р-р-р-р» донеслось сверху. Затем она демонстративно принялась вылизывать лапу, всем видом показывая, что в разговоре она не заинтересована.

– Я не уверена, что это мудрое решение… – Рёко удручённо покачала головой.

– Доверие, жрица, – это единственное условие выживания для нас.

– Доверие? Да я увидела тебя только вчера! О каком доверии может идти речь? Ты – ёкай, чьи сородичи веками досаждали людям. Я иду с тобой, потому что должна спасти эту землю, но не проси меня закрывать глаза на то, кто ты такой.

Она сама удивилась этой вспышке. Горячая волна окатила её с головы до ног, сжигая привычную сдержанность. Всё же одиночество не стёрло нрав, а лишь придавило крышкой – и теперь эта крышка сорвалась под натиском тревоги и возмущения.

Рэн наблюдал за вспыхнувшим девичьим лицом почти с интересом.

– Обстоятельства – жёсткие попутчики, – сказал он чуть мягче. – Они свели нас. Этой твари, – он кивнул на кошку, – можно доверять. Она лишь играет в беззащитность, и сейчас её интересы совпадают с нашими.

С крыши донёсся тихий, но отчётливый звук, похожий на ворчание.

– Твоя часть – танец и вера. Моя – всё остальное. Это честное разделение обязанностей. Договорились?

Рёко закусила губу. Взгляд скользнул от загадочного ёкая на стража, затем на ворота, за которыми лежал спуск с горы, всё опасное и неизвестное. Она медленно выдохнула, и с этим выдохом словно отпустила всё, что держало её здесь годами.

Жрица не ответила, просто твёрдо пошла к воротам и шагнула за их границу, не оглядываясь. Оглянуться – значит дать своей тоске корни, которые будут тянуть назад.

Туман висел над лесом тяжёлыми пологами. Казалось, даже воздух стал осязаемым, вязким – каждый вдох оставлял во рту привкус мха и древесины.

Рёко шла на полшага позади Рэна. Её дорожная сумка мерно билась о бедро. Лис двигался плавно, текуче, что выдавало в нём существо совсем иного порядка. У покосившегося дерева свернул направо, хотя тропа явно вела влево. Юрко скатился со склона, таща за собой девушку, и у камня с лишайником резко шагнул между двумя стройными соснами.

– Ты дышишь слишком громко, – не оборачиваясь, бросил Рэн. – В Скрытых землях хищники ориентируются на стук чужого испуганного сердца. Сбавь темп.

– Моё сердце бьётся так, как положено человеческому, – отозвалась Рёко. – Если для тебя спуск – лёгкая прогулка, то я, в отличие от некоторых, несу на себе груз.

Рэн резко остановился. Рёко едва не врезалась в его широкую спину, успев затормозить в последний момент.

– Груз? – тихо, с обманчивой мягкостью переспросил он и развернулся всем телом. – Твой единственный «груз» – это твоё упрямство. Поверь, будь моя воля, я бы оставил тебя в храме. Мне не нужна обуза, которая начнёт жаловаться на усталость до того, как мы пересечём первую границу. Хочешь вернуться к своему алтарю? Дорога пока ещё открыта. Мы придумаем какой-нибудь другой план по спасению этой земли.

Рёко стиснула зубы так, что заболели челюсти. Надменность ёкая ранила, но она знала – это проверка на прочность, хватит ли ей духа на долгий и сложный путь, не сбежит ли перед лицом опасности.

– Я не вернусь, – твёрдо ответила жрица, прямо встречая колючий взгляд. – И я не жалуюсь. Иди дальше, ёкай.

Рэн посмотрел на неё сверху вниз и пошёл дальше.

– Здесь пространство, – он скользнул под веткой, а Рёко чуть не вписалась в неё лбом, – мнётся. Как бумага. Надо знать, где сделать складку.

– Ты сравниваешь дорогу в мир ёкаев с оригами? – ноги едва поспевали за проводником, поскальзываясь на влажной листве и хвое.

– Да, вроде того, как люди складывают журавликов из бумаги. Схожий процесс. Бумага покорно складывается под давлением пальцев, как пространство под ногами, идущими в нужном направлении. Бумага запоминает каждое прикосновение, и пространство запоминает, как были протоптаны дороги. Эта тропа не пользуется спросом, поэтому может получиться попасть в нужное место не с первой попытки.

– То есть существуют и другие тропы?

– Множество.

– Как вообще возникают эти тропы?

– Очень просто: если у тебя есть исходная и конечная точки, то ты в любом случае придёшь туда, куда тебе нужно.

Внезапно Рэн схватил её за руку:

– Сейчас, – и рванул в сторону.

Рёко ожидала удара об один из стволов, которые их окружали, но вместо этого туман порвался и ноги ступили на упругий мох.

Всюду разносилась пьянящая сладость, как от множества спелых персиков. Здесь глицинии цвели вопреки всем законам времени. Стволы вздымались к небу, с них струились водопады синих и фиолетовых соцветий. Цветы шевелились, будто дышали, осыпая блестящую пыльцу.