Полная версия:
Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг
54
Описывать навалившиеся на семью после гибели отца бедствия не стоит хотя бы потому, что они, примерно, одинаковы для всякого, кто теряет в одночасье единственного кормильца.
Если только вкратце обозначить ситуацию, в которой мы оказались: мне почти четыре, Марине почти два, маме двадцать один, она без образования и даже паспорта – ее паспортом и фамилией, образованием и работой, мужем и даже богом был отец…
Папа погиб, и Светлогорск разом стал чужим – ни друзей, ни знакомых, ни родственников. Комнату во времянке нам предложили освободить после поминок. Образованные, говорящие на чистейшем русском родственники, у которых мы жили с отцом, растворились словно их и не было.
Но по съемным квартирам мы скитались недолго. Примерно через год нам дали однокомнатную хрущевку. К тому времени с нами уже жила бабушка Уля, у мамы появился паспорт, она работала на заводе, я ходила в детский сад.
В общем, все наладилось. Как бы ни было тяжело, все всегда налаживается.
55
Погруженные в собственную жизнь, о нашем существовании не помнили и Хамид с Нуржан. Мама, само собой, тоже зеркалила отношения, не проявляя ни малейшего желания навещать семью Лиона. Она винила свекров, что те присвоили наши деньги на дом – папа копил-хранил их у матери. Мама заикнулась о деньгах, но ей сказали, что все потрачено на поминки. А в ответ на просьбу о помощи, бабуля сказала: «Я своих детей сама растила, и ты своих расти сама».
Справедливо на самом деле: мама овдовела в двадцать один; она была хороша, десять раз могла выйти потом замуж. Выходила же Нуржан замуж трижды, так почему нельзя было маме? К ней сватались такие крутые парни, но она все твердила: «Чтобы на моих раздевающихся дочерей смотрел чужой мужчина? Нет!»
Ну не глупость? Соискатели – богатые вдовцы. Один – директор консервного завода, другой – начальник папиного гаража. Еще был директор треста ресторанов и столовых. Предлагал маме место директора ресторана. Но она ни в какую. «Несерьезная работа… не хочу, чтобы на девочек смотрел чужой мужчина».
А у женихов дома, квартиры, дачи. Неужели для нас с сестрой не нашлось бы отдельной комнаты?..
56
О маминых трениях со свекрами я не знала, но только чувствовала ее обиду и беспричинное, как казалось, нежелание с ними общаться.
Но мне нужна папина родня, твердила я мысленно.
И потом, вдруг, во мне вспыхнула бешеная, не побоюсь этого слова, любовь к Хамиду и всему семейству. Эта любовь сделала следующие несколько лет периодом, когда время жизни исчислялось для меня от поездки до поездки в Туркужин.
В детском саду, школе, во дворе, и даже дома в семье, меня считали послушной тихоней. Но в иной день, где-то в области солнечного сплетения, острой болью вдруг просыпалась невозможная, нестерпимая любовь. С того момента я больше не могла жить без родственников отца, становясь при этом упрямой плаксой.
Дедушка Хамид, тетя Нафисат, пять ее дочерей, дяди Кадыр, Хусен и Хасен, даже холодная как ледники наших гор бабушка Нуржан до девяти лет оставались единственно значимыми для меня людьми, волновавшими мой, казалось, беспробудно спящий мир чувств.
57
Удивляясь силе чувства, причинявшего мне физическую боль, и, конечно, не связывая вспыхнувшую любовь с моими думами о необходимости поддерживать контакты с родней, я спрашивала себя: «Что в них особенного?»
И тут же перед мысленным взором вставал великолепный куст сирени во дворе: нужно успеть увидеть его в цвету.
Вспоминалось тепло высоких ступеней лестницы из белого камня, сидя на которых я занималась рукоделием. Предвкушая удовольствие от возни с ворохом обрезков, я думала: Нуржан даст все лоскутки, какие выберу.
Эти воспоминания мне словно подсовывали: то показывая, как на экране; то внедряя в мое тело соответствующие ощущения…
58
Дальше я вспоминала Хамида и его белую с большими полями войлочную шляпу, которая так шла ему. Мое сердце загоралось любовью к нему и красивому дяде Кадыру: зеленоглазому шатену с железными мускулами и «морской» бородой без усов.
Морские ассоциации были естественны – на стенах дома висели «северные» фотопортреты Кадыра, он работал на рыболовецких судах, когда уезжал на заработки.
Череду аргументов в пользу скорой поездки в Туркужин дополнял пес Мишка. «Будет ли лаять, как на всех, или вспомнит и пустит?.. мама говорит, он добрый и любит его… я бы тоже… но как любить того, кого боишься?.. если только побороть страх… если бы он только дал знать, что не укусит… почему он не скажет, что не намерен меня кусать, что я для него – своя… может, скажет на этот раз?»
– Мама, хочу в Туркужин.
– Сегодня? Но уже поздно.
– Тогда завтра.
– Утром вместе на работу – отпрошусь и сразу на вокзал.
Люсена везла меня в Туркужин по первой просьбе, не заставляя ни ждать, ни просить повторно. Эту привилегию послушных – получать безусловное и незамедлительное исполнение своих пожеланий – я использовала не более одного-двух раз в год…
59
Селение наше состоит из двух самостоятельных административных единиц: Нижний и Верхний Туркужин. Тридцать пять километров – общая протяженность селений, которые так плавно и естественно перетекают одно в другое, что не будь на границе высокой кованой арки с надписью «Верхний Туркужин» никто бы не знал, что закончился Туркужин Нижний.
Родственники отца, к которым я рвалась, жили в Верхнем Туркужине, а родня мамы – в Нижнем. В село мы ездили на рейсовом автобусе. По обычаю, да и просто, по совести, стоило выйти из автобуса в Нижнем, зайти к родным мамы и, погостив хотя бы день, подняться затем наверх к родителям отца.
Мысль об этом единственно разумном решении, обязательном знаке уважения к родне, появлялась у меня еще накануне, служа признаком зарождающейся совести. Эта мысль мучила меня всю дорогу. Несмотря на юный возраст я хорошо понимала, что нарушение такого порядка вещей недопустимо и может – должно – восприниматься как оскорбление.
Но что я могла поделать? Ноги переставали меня слушать, руки прилипали к поручням, и я просто не могла выйти из автобуса на нужной, «их», остановке. Взглянув на мои насупленные широкие брови и побелевшие от напряжения пальцы, мама молча везла меня дальше.
60
Но иногда, когда поездки совершались не с мамой, а с бабушкой и младшей сестрой, мне все же приходилось выйти из автобуса вместе с ними.
После гибели папы бабушка Уля перебралась жить к нам, в город. Эта вынужденная мера – мама просила о помощи – разлучила ее с родным домом и четырьмя внуками, детьми пасынка Михаила, единственного уцелевшего в огне Отечественной войны. Переехав в Светлогорск, Уля всегда помнила о детях Михаила, родном доме. Так что время ее жизни тоже исчислялось от поездки до поездки в Туркужин.
Редкий человек может выразить любовь словами. Обычно слова только затмевают подлинное чувство. Но будучи бессловесной, любовь все же не нема. Я ощущала это на себе всякий раз, как мы подъезжали к заветной, уже для Ули, остановке. Моя жажда скорейшей встречи с возлюбленными сталкивалась с таким же чувством бабушки. Она словно говорила: «Хватит с меня, я тоже соскучилась по своим родным, дальше мы не поедем».
Ментальный поединок происходил без малейших внешних проявлений. Заранее, где-то на предыдущей остановке, я признавала свое поражение и выходила вместе с родными из автобуса.
Однако мой долг перед бабушкой на этом исчерпывался. Теперь они с Мариной могли зайти к своим любимым родственникам Апсо, но и я не хотела тратить ни минуты. Потому оставалась стоять на дороге, пока кто-нибудь из старших сестер не выйдет проводить меня до усадьбы Хамида и Нуржан – я была слишком мала и труслива, чтобы пускаться в путь одна.
Как правило, очень скоро, почти бегом, на дорогу выходила, улыбаясь, кузина Люся. Здороваясь, она крепко меня обнимала, брала за руку и вела к родственникам отца. Доведя до калитки Хамида, Люся, еще раз крепко меня обняв, и не зайдя во двор папиных родных, шла домой.
61
Жаркими летними днями жизнь в усадьбе Хамида и Нуржан совсем замирала.
Мужчины с зарей уходили в поле, возвращаясь только к вечеру. На мой стук в калитку раздавался устрашающе гулкий лай, свидетельствовавший, что меня вновь не признали. Затем выходила Нуржан и, сказать по правде, ни объятий, ни иных ласк я от нее не видела. Она меня явно не любила и, когда мы были наедине, этого не скрывала. Но меня мало волновала ее холодность – я ее тоже не любила, и тоже не скрывала своего равнодушия.
В конце концов, я ездила в Туркужин не из-за бабушки, но только дедушки и дядей. Я бы также легко прожила без тети и ее дочерей. Если только взглянуть краешком глаз на нашего зятя, так похожего и голосом, и внешне, на Герарда Васильева8. Но, в конце концов, я могу посмотреть на самого певца, и послушать его великолепный голос.
62
Интуитивно я знала, что тетин муж поет не хуже Васильева. Никогда не слышала как он поет (пел ли хоть раз в жизни и знал ли о своем даре вообще?), но пришел день, когда три его дочери, из пяти, поступили в консерваторию и стали затем певицами и народными артистками всех республик региона.
Кроме бешеной любви к дедушке и дядям, сердце мое пылало любовью к усадьбе. Хотя не берусь сказать, что звало меня в усадьбу Хамида – само сердце или тот, кто жил в зáмке, о котором еще ничего не сказала.
Серокаменный, с четырьмя круглыми башнями по периметру и двумя в центре, он стоял на скалистом мысе северного океана. Находясь в моем внутреннем мире с чувством бесспорного права, зáмок тот обвивали цепи, на которых висели замки́. Некоторые цепи и замки́ были такими большими, что сам за́мок казался почти игрушечным.
Когда я слишком пристально всматривалась, заметив это, за́мок начинал бряцать цепями. Их металлический лязг добавлялся к крикам буревестников и шуму скрытого в сизом тумане океана.
Иногда из замка доносился человеческий голос… Голос был таким тихим, что я никак не могла расслышать, что он говорит; не могла даже определить кто говорит – мужчина или женщина?..
Я знала, что за́мок существует и во внешнем мире, но где его искать? «Спрошу у дяди Кадыра, может он видел мой за́мок. Или лучше у Хасена – он знает все на свете. Вот только дождусь, когда они вернутся с поля…»
63
Нет, в Туркужин я ездила точно не из-за бабушки. И не получалось это скрыть, не хватало сил быть вежливой. Она тоже, словно знала, что от нее требовалось только открыть калитку и увести Мишку. Потому, сделав именно это она исчезала с моих глаз.
Еще вчера я предвкушала удовольствие от портняжных обрезков, но увидев ноги снежной бабушки (в лицо я ей не смотрела) вдруг мысленно говорила: «Ну и что, у нас тоже есть лоскутки, и пряжа, и бисер, и бусы; у нас есть все!» и, зайдя во двор, сразу уходила в сад, где проводила время до возвращения деда с дядями.
Только поздоровавшись с ними, я находила в себе силы обратить взор и к Нуржан…
Много лет спустя – в тот период с семьей отца меня уже ничто земное не связывало, – средь бела дня я непреодолимо захотела спать. Легши на диван, я увидела Нуржан. Она пролетала надо мной в ситцевом передничке и темно-синем платье в мелкую крапинку; на ногах хлопчатобумажные коричневые чулки и бордовые с серой оторочкой тапочки. «Я умерла неделю назад, – сказала она. – Прилетела посмотреть на тебя последний раз, родная моя внученька…»
64
Вечером, перед сном, вся семья собиралась в комнате родителей в большом доме. Остро ощущая, что вопросы о за́мке неуместны, вместо расспросов, я давала концерт: пела «оперу» и танцевала «балет». После преставления и аплодисментов моей великодушной родни, дядя Кадыр подбрасывал меня до потолка. И я смеялась и радовалась, как никогда больше.
Это были самые счастливые дни моей жизни – дни любви и безмятежного счастья. Мне было пять, семь лет, но уже тогда я знала, что собаки умеют разговаривать; я запросто становилась то деревом, то цветком; и даже червяком; иногда я была птицей и летала над землей, и долетала до океана. Но даже будучи птицей я оставалась в плену.
Я находилась в плену несмотря на то, что еще никогда, ни разу не была человеком…
65
Нуржан и Хамид вели жизнь уединенную, лишенную ярких эмоций, но только наполненную трудами. Их общение с миром никогда не бывало праздным. Они выходили в люди по конкретным поводам и причинам.
Нуржан читала Коран, и ее звали на похороны, например; случалось ходить и на именины, гIущэхэпхэ. Всегда, когда приглашали, супруги посещали обряды жертвоприношения, после которых мне доставались слипшиеся карамельки в крошках «юбилейного» печенья и розовых пряников. Сомнительная, несъедобная плата за длительное отсутствие дедушки.
Зато сами, мои родственники гостей не принимали вовсе. Только в случае крайней нужды: похороны отца и женитьба Кадыра – вот, собственно, и вся «нужда».
66
Однообразные, регламентированные крестьянскими заботами, и намазом, дни сменяли ночи, и так циклами, с субботы до пятницы. Но в пятницу семейство оживало. В этот день, независимо от погоды, состояния здоровья и дел, Хамид отправлялся в мечеть.
Приготовления начинались с рассвета. Сначала бабушка брила без того лысую голову Хамида, удаляя едва различимые корешки седых волос. Затем, уже сам, дед брил лицо, аккуратно корректируя усы и небольшую черкесскую бородку клинышком. Потом Нуржан помогала супругу купаться в большом медном тазу, поднося воду и поливая из кумгана.
После купания, в плотном нательном белье молочного цвета, Хамид выходил в коридор, где совершал еще и омовение. Он облачался потом в новую черную рубаху, надевал галифе, бешмет и черкеску. На ноги надевал то сапоги, то черные ноговицы с галошами. Причем галош могло быть сразу две пары – одни, более старые и большие, надевались поверх новых.
Входя в помещение, Хамид снимал верхние, уличные, галоши. Двойные галоши носила и бабушка.
Прежде, чем надеть обувь для улицы, дед подпоясывался узким кожаным ремнем с серебряной пряжкой и подвесками; надевал, в зависимости от погоды, либо белую войлочную шляпу с широкими полями, либо папаху.
Мне казалось, что шляпа ему идет больше; она идеально гармонировала с его белыми усами и бородой. Мне казалось также, что Хамид – идеальный адыгский дедушка; так оно и было.
67
Кроме пятничного торжества – иначе посещение Хамидом мечети не назвать – в той семье было еще одно, не менее значимое по эмоциональному накалу событие. Оно тоже случалось раз в неделю, по субботам.
В этот день, спозаранку, накануне «базарного» дня – воскресенья, – в усадьбе появлялась спекулянтка: бесцеремонная разбитная женщина лет тридцати пяти.
Приземистая, коротконогая торговка приходила всегда в одно и то же время и бегом заходила в дом, в угловую комнатку, где стоял молочный сепаратор. Бабушка уже ждала ее там с выставленной из шкафа сметаной, кругами сыра и плетеными корзинками куриных, и часто, утиных яиц.
Бабуля моя была, конечно, хозяйкой хоть куда.
Глядя, как торговка проворно, и вместе с тем аккуратно, то выкладывает из своих сумок пустые баллоны, то считает яйца, бережно, почти любовно, перекладывая их в свою корзину, при этом непрестанно поправляя запястьем съезжающий треугольник завязанного на затылке платочка, я все думала: «Неужели ей не страшно отличаться от других? Откуда она вообще взялась в Туркужине?»
Женщина казалась такой раскованной, вольной, и, одновременно, деловой. «Ни степенности Нуржан, ни Улиной мягкости, ни маминых манер, но она заслуживает моего внимания».
После очередного визита спекулянтки я отчетливо подумала: «Нет, такой я не смогу быть никогда!»
– А как тебе эта? – прозвучал во мне голос.
Вслед за вопросом, утром следующего дня я увидела ее.
68
Она жила по соседству – мы делили с ней забор, точнее, металлическую сетку. Лет двадцати пяти, тоненькая, с прозрачной кожей, в белом платочке, завязанном под подбородком. После смерти мужа (сейчас думаю от рака, судя по описаниям Нуржан) она, звали ее Маруса, с двумя малышами осталась со свекрами – то был их единственный сын.
Маруса покупала у нас груши.
– Земли́ у соседей вдвое больше, чем у нас, но ни одного дерева. Как в селе без фруктов? Кто вообще в селе покупает фрукты? – так я думала, когда Маруса протягивала деду деньги в обмен на ведро ароматных желтых груш, благодаря при этом, как за великую услугу.
Дети ее, совсем маленькие, прижимались к ногам матери и казались такими же робкими и беззащитными. Словно окутанная светом, Маруса походила на героиню русской сказки.
– Да, она понравилась мне. Не знала, что среди моего народа есть и светящиеся. Впрочем, все равно; такой тоже не хочу становиться, – сказала я мысленно, глядя вслед уходящим соседям, а потом добавила. – Груши, что она покупает, некому есть. Отчего Маруса не попросит у деда их просто так?
69
В моем социалистическом детстве, с атеистическим воспитанием и образованием, к рассказам об архангелах и ангелах я относилась с абсолютным недоверием. Самым непосредственным образом общаясь с одним из них, мне хватало глупости встать перед молящейся бабушкой Улей и гордо, «храбро», заявить, что Бога нет.
– Нет ни ангелов, ни демонов и вообще всего невидимого, это сказки, ложь!
– Узнаешь, когда умру, – отвечала ласково Уля, чем еще больше меня раззадоривала.
– Бог – дурак. Пусть покажется и накажет меня за такие слова, если он есть.
– Не говори так…
Прошедшая ссылку и лагеря, похоронившая пятерых детей, пережившая троих мужей, Уля была слишком мягкой, доброй, прямо таки всепрощающей, и потому в моих глазах ни она, ни ее слова не имели ни малейшего авторитета.
Чувствуя, что могу сказать Уле любую гадость, никогда, даже в мыслях, не предпринимая попытки богохульствовать перед Нуржан, я, по факту, громко и бесстыдно бряцала железными замками на ржавых дверях моего каменного сердца.
Мне было тогда пять, шесть лет, и я, причисляя Улю, за ее доброту, к людям малозначительным, второсортным, не была даже деревом – если только трухлявым пнем. И это в пять, в шесть лет… Что же со мной будет, когда я стану взрослым человеком?
70
Между тем, глядя, как Маруса платит за груши, я удивлялась. Ароматные летние груши с прозрачной золотой кожицей утром созревали, а к вечеру уже портились. Мне казалось недопустимым продавать дары природы несоизмеримо более бедному, в сравнение с продавцом, единственному покупателю фрукта, который, не будучи съеденным тóтчас, к утру уже сгниет.
– Если Маруса не догадывается или стесняется попросить, отчего дедушка сам не предложит соседке свободно приходить и собирать груши, когда ей хочется? У нее же маленькие дети и нет своего сада, – продолжала я задавать мысленные вопросы… Как это было у нелюбимых, «немодных», «некрасивых», не читающих священных писаний родственников по маминой линии…
Заранее скажу, что не дождалась ответов на свои вопросы тогда, не знаю ответов на них и теперь; ангелы, как понимаю, вообще предпочитают больше слушать, чем говорить.
Вспоминая детство и свои мысли, восхищаюсь грандиозным представлением, разыгранным жизнью специально для меня. С малолетства, наблюдая других людей, я выбирала собственное будущее. И как же важны, в связи с этим, среда обитания, контекст, как же важно разнообразие предлагаемого «меню» …
71
Пусть я сходу отказалась становиться «как Маруса», мысли о ней не оставляли. Мне вспомнились рассказы Хамида о древнем обычае черкесов сажать в лесу плодовые деревья, превращая окрестности в лесосады. Со слов деда, плодовые деревья еще росли в немалом количестве в Туркужинском лесу. Как-то подумала, почему бы нашей светящейся соседке не ходить за фруктами в лес?
Уже следующим вечером мы с бабушкой услышали рассказ Хамида о его встрече с самкой и детенышем снежного человека. Дед называл их альмасты, я называю тех существ иначе – и́ути.
Дедушка видел их несколько раз в кукурузном поле.
– Если иути встречаются в кукурузе, они могут жить и в лесу, – тут же принялась я размышлять, помня о Марусе. – Если их видел дедушка, значит, могли видеть и другие. Если об иути знаю я, тем более об их существовании знает Маруса. И конечно боится их… Да, потому она и не ходит за грушами в лес, но покупает их у дедушки…
Какое-то время очень жалела Марусу и затем забыла о ней напрочь, пока вот, ни приступила к работе над романом.
Забыла я и об иути. Между тем, благодаря вопросам бабушки, рассказ Хамида изобиловал подробностями.
72
Итак, самка и́ути, со слов дедушки выглядела так. Ростом не выше ста пятидесяти сантиметров, чернокожая, со сверкающими как желтые лампочки кругляшками глаз. Словно ржавые, длинные, почти до пояса, очень густые и спутанные, с репейником и прочим сором, волосы лежат за спиной сплошной не разделяющейся массой. Не закрывая худую голую грудь, они прикрывают плечи.
На груди самки, на конопляной веревке, висит некий предмет, напоминающий по форме судовой штурвал.
Дядя Кадыр привозил с севера фотографию, на которой стоял у штурвала и Хамид, описывая висевший на груди иути предмет – служивший амулетом? – сравнил его с тем штурвалом; естественно, он был меньших размеров.
Матерчатая юбка грязно-бурого цвета с неровными, рваными краями. Босые ноги человеческой формы, но, как и на руках, на них растут длинные ногти, напоминающие когти птицы.
– Она бы не смогла ходить с длинными когтями, – высказала сомнение Нуржан. – Тебе показалось.
– Iэу! Что ты говоришь? Я видел ее как тебя сейчас! – удивился Хамид, разобиделся и замолчал.
Только следующим вечером мы с трудом смогли уговорить его продолжить рассказ.
73
Вместе с самкой Хамид всякий раз видел детеныша ростом с пятилетнего ребенка, голого совершенно и такого же черного. Его волосы, густые и спутанные, обрамляли голову словно бурая колючка. Детеныш обычно шел впереди, держа в руке дубину – закрепленный на палке камень размером с его же голову. Маленький иути держал свое оружие – или орудие? – легко…
Нуржан больше не перебивала Хамида, не задавала вопросов и не высказывала сомнений, но Хамид сам вдруг стал уверять нас, что существа эти не были цыганами. Цвет кожи, сверкающие желтые глаза, и исходившая от них особенная, «колдовская», как он выразился, сила не оставляли у него сомнений, что это не люди, но альмасты.
– Почему ты раньше ничего не рассказывал? – спросила Нуржан во второй вечер.
– Уей, они меня запугали. Мне казалось, они читают мои мысли. Они угрожали, требовали, чтобы молчал.
– Зачем же рассказываешь сейчас?
– Они не могут к нам прийти? – испуганно спросила я, не дожидаясь ответа на вопрос бабушки, и дедушка вновь замолчал и больше уже не возвращался к разговору об альмасты в полях Туркужина.
74
Приступив к работе над этими текстами, я сама досмотрела ту историю; насколько мне позволили, естественно.
Иути жили в том поле, где встречал их дед; было их больше двух, но меньше шести. Они огородили место своего обитание непроницаемым невидимым, но ощущавшимся физически щитом. На подступах к щиту иути накатывал страх и мысль, что дальше идти нельзя. Видно, дедушка соприкоснулся со щитом и набрался страхов.
С другой стороны, Хамид не зря боялся тех существ – они чрезвычайно опасны. И да, они, действительно, могли прийти к нам, потому что слышали, когда о них думают или говорят. Они шли на чужие разговоры, как хищник на запах.
Я сказала «шли», но вернее сказать «идут», или «приходят» …
Лично для меня история об иути не имела никакого продолжения, хотя слышала подобные рассказы и от других своих родственников.
Но, может быть, иути не приходили к нам, потому что у нас уже были другие?
75
В отцовской усадьбе большой дом стоял в центре. С трех сторон, вокруг дома – сад, с четвертой – двор, постройки, ворота в переулок, дорога, другие люди.
С противоположной от ворот стороны усадьба граничила с кладбищем. По странному стечению обстоятельств между домом и кладбищем деревья росли очень плохо; почти без плодов и листьев, невысокие, словно молодые, но какие-то бессильные, тщедушные, с блекло-зелеными стволами. Они напоминали дядю Хасена.
Те деревья, я знала, дедушка сажал одновременно с другими, но почему они такие неразвитые, с пыльной корой? Почему груши не походят на груши, а черешня на черешню, что растут тут же, рядом, в каких-то трех-пяти метрах?
Хамид не хотел отвечать на этот вопрос; но, по его реакциям я видела, они с Нуржан имеют свое мнение на этот счет. К сожалению, мне не хватило настойчивости узнать, что они думали. Я так же не сообразила поинтересоваться, как обстоят дела у других соседей – наших и кладбищенских…
