
Полная версия:
Глобализация – социально-экономические последствия: это рай для одних, ад для других
— на закупку вакцин.
•
$79,9 млн (1,5%)
— на исследования и разработку вакцин.
•
$37,4 млн (0,7%)
— на укрепление систем здравоохранения.
•
$11,8 млн (0,2%)
— на воду и санитарию.
•
Менее 1%
— на неинфекционные заболевания, несмотря на то, что они вызывают
74% всех смертей в мире
, причём
77%
этих смертей приходится на страны с низким и средним доходом.
Гейтс решил, что полиомиелит важнее туберкулёза, малярии и сердечно-сосудистых заболеваний вместе взятых. Не ВОЗ приняла это решение. Не избранные правительства. Один человек — основатель софтверной корпорации — определил приоритеты мирового здравоохранения на поколение вперёд.
И это не случайность. Это система. Доходы ВОЗ складываются из двух источников: обязательных взносов государств-членов (по формуле, учитывающей ВВП и население) и добровольных взносов. Проблема в том, что обязательные взносы покрывают лишь около 20% бюджета. Остальные 80% — добровольные, и почти все они целевые: донор указывает, на что именно потратить деньги. «В результате, — констатирует исследование Кеннеди, — сферы, интересные донорам, получают больше ресурсов, чем нужно, а те, которые донорам неинтересны, недофинансируются».
Фонд Гейтса не просто финансирует — он структурирует рынок. BMGF — учредитель и крупнейший донор GAVI (Альянса по вакцинам), в который направил $4,6 млрд (примерно пятую часть всех средств альянса). Представители фонда сидят в советах директоров GAVI, Глобального фонда по борьбе со СПИДом, туберкулёзом и малярией, CEPI (Коалиции по инновациям в области готовности к эпидемиям). Они участвуют в разработке стратегий, определении приоритетов, распределении грантов. Это не партнёрство — это интеграция частного капитала в публичное управление.
Критика многослойна. Первая — технократическая: фонд Гейтса решает, какие болезни «важны». Полиомиелит получил $10+ млрд через все каналы (ВОЗ, GAVI, Rotary International, UNICEF, PATH, Всемирный банк). Малярия — около $5 млрд. Туберкулёз — крохи, несмотря на то, что он убивает больше людей, чем ВИЧ и малярия вместе взятые. По данным ВОЗ, в 2023 году от туберкулёза умерло 1,25 млн человек — и для него до сих пор нет новой вакцины со времён БЦЖ (1921 год).
Вторая критика — корпоративная. Фонд Гейтса лоббирует частные патенты на вакцины. В 2020 году, когда Оксфордский университет разработал вакцину от COVID-19, он изначально обещал передать права без лицензий. Под давлением BMGF университет отказался от этого обещания и заключил эксклюзивное соглашение с AstraZeneca. Результат: вакцина, разработанная на публичные деньги, стала источником прибыли для частной корпорации.
Третья — структурная. Фонд финансирует симптомы, а не причины. Вместо укрепления систем здравоохранения — вакцинация. Вместо обеспечения чистой водой — таблетки от диареи. Вместо борьбы с неравенством — технологические фиксы. Это не случайно: технологические фиксы продаются, укрепление систем — нет. «Подход фонда Гейтса к глобальному здоровью, — заключает исследование Кеннеди, — это узкий технократический подход, фокусирующийся на технических решениях для инфекционных заболеваний».
3.7.3. Кейс Сорос: филантропия как геополитика
Если Гейтс управляет здоровьем, то Сорос управляет повесткой. Open Society Foundation, основанная в 1993 году, работает в более чем 120 странах и направила на программы около $32 млрд. Но если фонд Гейтса действует через ВОЗ и GAVI, то Сорос действует через гражданское общество — университеты, НПО, независимые медиа, юридические клиники, избирательные наблюдатели.
OSF финансировала Центрально-Европейский университет в Будапеште (основан лично Соросом), поддерживала независимые СМИ в странах бывшего СССР, финансировала правозащитные организации, программы по борьбе с коррупцией, образовательные гранты для журналистов и активистов. Это звучит благородно. Но возникает вопрос: чья это повестка?
В ноябре 2015 года Россия запретила Open Society Foundations и Open Society Institute Assistance Foundation, назвав их деятельность «угрозой основам конституционного строя и безопасности государства». В ноябре 2018 года фонд объявил о закрытии операций в Турции — из-за «безосновательных искажений» со стороны правительства. В мае 2018 года OSF ушёл из Венгрии — родины Сороса, — после принятия «законов Stop Soros», криминализировавших помощь мигрантам и фактически вытеснивших фонд из страны.
Эти запреты — не однозначное зло. Венгерский премьер Виктор Орбан использовал Сороса как идеального врага: еврейского миллиардера, финансирующего «либеральную диктатуру» и «массовую миграцию». «Stop Soros» стал не просто законом — брендом, символом суверенитета против «внешнего вмешательства». Россия, Турция, Пакистан — везде запреты на OSF сопровождались риторикой защиты национальных интересов.
Но есть и обратная сторона. OSF — это частная организация, не подотчётная избирателям. Она финансирует политические силы в чужих странах — не через избирательные кампании (хотя и это тоже, опосредованно), а через структурную поддержку определённого типа общества: открытого, либерального, проевропейского, проамериканского. Критики — от Орбана до Путина — называют это «мягкой силой» Запада. Сторонники называют «поддержкой демократии». Но обе стороны сходятся в одном: OSF — это инструмент геополитического влияния, а не нейтральная гуманитарная организация.
В 2019 году Сорос объявил о намерении выделить $1 млрд на создание глобальной сети университетов — «Open Society University Network». В 2021 году фонд переструктуризировался: Сорос передал управление своему сыну Александру, обеспечив преемственность на десятилетия вперёд. Миллиардеру тогда было 91 год, но его проект переживёт его — как пережили Рокфеллера и Карнеги.
Филантропия Сороса ставит демократию перед парадоксом. Может ли частная организация, не избранная народом, финансировать демократические институты? Если да — то кто определяет, какие именно институты «демократичны»? И не становится ли филантропия в таком случае альтернативой, а не дополнением к демократии?
3.7.4. Тёмная сторона щедрости: филантропия как налоговая оптимизация
Вернёмся к налогам. В июне 2006 года Уоррен Баффетт — тогда второй богатейший человек мира — объявил о передаче 10 млн акций Berkshire Hathaway фонду Гейтса. Общая стоимость пожертвования на тот момент — $30,7 млрд, крупнейшее благотворительное пожертвование в истории США. Баффетт продолжал передавать акции ежегодно — к 2025 году общая сумма превысила $40 млрд.
Но вот что важно: Баффетт передавал не наличные, а акции с нереализованной прибылью. При продаже таких акций он заплатил бы налог на прирост капитала до 23,8% (20% федеральный + 3,8% налог на инвестиционный доход). Передавая акции напрямую в фонд, он этот налог не платил. Вместо того чтобы государство получило ~$9,5 млрд налогов с $40 млрд прибыли — деньги пошли в фонд Гейтса, где Баффетт (до 2021 года — член совета директоров) имел влияние на их распределение.
Баффетт сам признаёт эту систему несправедливой. Он много лет выступал за «правило Баффетта» — минимальный налог 30% для доходов свыше $1 млн. Конгресс отклонил предложение в 2012 году. Баффетт платил меньший налоговый процент, чем его секретарша — и в ответ дарил деньги фонду, вместо того чтобы платить их государству. «Я считаю, что деньги принесут больше пользы обществу, если будут распределены филантропически, чем если пойдут на незначительное сокращение постоянно растущего долга США», — заявил он после расследования ProPublica о налогах миллиардеров.
Но кто уполномочил Баффетта — или Гейтса — решать, что лучше для общества? Демократия предполагает, что такие решения принимают избранные представители через публичные бюджеты с парламентским контролем. Филантропия заменяет эту цепочку одним человеком и его фондом.
Проблема усугубляется непрозрачностью. По данным исследователей, менее 10% фондов имеют веб-сайты. Фонды не обязаны публиковать стратегии, отчёты о деятельности, протоколы заседаний совета директоров. Они должны подавать налоговую декларацию (Form 990-PF в США) и ежегодно расходовать минимум 5% активов — но эти 5% включают административные расходы, поездки, конференции, зарплаты персонала. Оставшиеся 95% могут инвестироваться где угодно — в акции нефтегазовых компаний, оружейных конгломератов, табачных гигантов. Фонд Гейтса инвестировал в BP, ExxonMobil, Chevron — компании, чья деятельность противоречила заявленной экологической миссии фонда. Только после скандала 2021 года фонд начал избавляться от ископаемых активов.
Донор-адвайзд фонды (Donor-Advised Funds, DAF) — ещё один «чёрный ящик». Донор передаёт активы в DAF, немедленно получает налоговый вычет — но деньги могут годами лежать мёртвым грузом, пока донор «решит», куда их направить. «Фонды становятся хранилищами филантропического богатства, — пишет Роб Райх, — позволяя донорам получить налоговые льготы сегодня и распределять деньги когда-нибудь потом, если вообще когда-нибудь».
3.7.5. Демократия против филантропии: за право решать
Ананд Гирихарадас, бывший колумнист New York Times и автор книги «Winners Take All» (2018), приводит меткий пример. В 2015 году Марк Цукерберг объявил о пожертвовании $100 млн на улучшение государственных школ в Ньюарке, Нью-Джерси. Деньги пошли на частные чартерные школы, системы оценки учителей, закрытие «неэффективных» учреждений. Результат: через три года программа провалилась. Учителя протестовали, родители восстали, политики открестились. $100 млн растворились без следа — но Цукерберг ни перед кем не отчитывался. Если бы это были публичные налоговые деньги, последовали бы слушания, расследования, отставки. А так — «спасибо за попытку».
Это и есть ключевое различие. Демократическое правительство ошибается — и его меняют на выборах. Филантроп ошибается — и он продолжает. Потому что его власть не зависит от избирателей. Она зависит только от размера капитала.
Роб Райх из Стэнфорда называет филантропию «плутократическим элементом в демократическом обществе» — plutocratic element in democratic society. Он не призывает отменять благотворительность. Он призывает к реформам: заменить регрессивный налоговый вычет (который выгоднее богатым) на фиксированный налоговый кредит (одинаковый для всех). Обязать фонды публиковать стратегии и отчёты. Ввести срок существования фондов — например, 25 лет после смерти донора, а не вечность. Запретить целевые (earmarked) гранты в международные организации — чтобы ВОЗ определяла приоритеты, а не доноры.
Другие голоса — радикальнее. Мэрит Каплан, профессор права из Йельского университета, называет крупные фонды «частным правительством, не подчиняющимся системе сдержек и противовесов». Линси Макгоги, автор книги «The Givers», документирует, как филантропия создаёт «параллельную инфраструктуру» — частные школы рядом с государственными, частные клиники рядом с общественными, частные НПО рядом с муниципальными службами — «параллельную систему для тех, кто может позволить себе выбирать, и убогую систему для всех остальных».
Цифры говорят сами за себя. В 2024 году фонд Гейтса потратил $8,6 млрд — больше, чем бюджет здравоохранения большинства стран Африки вместе взятых. За 25 лет фонд направил на полиомиелит более $10 млрд через все каналы — сумму, которую ни одно демократическое правительство не могло бы выделить на одно заболевание без массовых протестов. Но Гейтс мог. Потому что он не обязан отчитываться перед избирателями.
Если бы у вас был миллиард долларов — кому бы вы доверили решать, как его потратить? Себе? Избранному правительству? Или передали бы фонду с советом директоров, назначенным одним человеком?
3.7.6. Итог: рай для филантропов — ад для демократии
Филантропия не зло по своей природе. Больницы спасают жизни, стипендии меняют судьбы, вакцины предотвращают эпидемии. Но институционализированная филантропия миллиардеров — это не добродетель. Это власть. Власть без выборов, без сроков, без отчётности. Власть, оплаченная налоговыми льготами, которые финансируют нас все.
Билл Гейтс, Джордж Сорос, Джефф Безос, Уоррен Баффетт — все они, без сомнения, искренне верят, что делают мир лучше. Но их искренность не делает их действия демократичными. Мир, в котором миллиардеры решают, какие болезни лечить, какие университеты финансировать, какие экологические технологии развивать — это мир, в котором голос денег громче голоса народа.
Альтернатива существует. Не благотворительность, а справедливое налогообложение. Если сверхбогатые платили бы налоги пропорционально своему богатству — если бы наследственное состояние облагалось, если бы прирост капитала облагался как обычный доход, если бы офшорные структуры были бы невозможны — государства имели бы ресурсы для качественного здравоохранения, образования, экологических программ. Ресурсы, распределяемые демократически, через бюджеты, парламенты, публичные дебаты.
Но этого не происходит. Вместо того чтобы платить налоги и дать избранному правительству решать, куда тратить деньги — богатые создают свои «правительства» в форме фондов. И эти частные правительства становятся всё мощнее, а демократические — всё слабее.
Рай (для кого)
Ад (для кого)
Миллиардеры получают налоговые вычеты до 74% и контроль над глобальной повесткой
Налогоплательщики компенсируют потерю доходов через недофинансирование публичных услуг
Фонды определяют приоритеты здравоохранения (полиомиелит > туберкулёз > системы здравоохранения)
Жители бедных стран получают технологические фиксы вместо укрепления инфраструктуры
Частные доноры «покупают» репутацию гуманистов, оставаясь плутократами
Демократические институты размываются под натиском неподотчётной частной власти
Богатые страны через OSF и подобные фонды проецируют «мягкую силу»
Суверенные государства становятся объектами внешнего влияния под видом «поддержки демократии»
Фармкомпании получают гранты, патенты и лоббирование через фонды
Государства не могут обеспечить доступ к дешёвым лекарствам из-за защиты интеллектуальной собственности
Доноры-адвайзеры хранят активы годами, получая немедленные налоговые льготы
Благотворительные организации ждут финансирования, пока доноры «решают»
Интерпретация таблицы. Контраст между «раем» и «адом» филантрокапитализма очевиден, но часто игнорируется в публичной риторике. Миллиардеры, выделяющие миллиарды на благотворительность, воспринимаются как герои — без анализа источника этих денег и механизмов их распределения. Налоговые вычеты на благотворительность (до $60 млрд в год только в США) означают, что общество субсидирует частные предпочтения сверхбогатых — при том что эти предпочтения могут не совпадать с демократически определёнными приоритетами. Случай фонда Гейтса наглядно демонстрирует дисбаланс: $3,2 млрд на полиомиелит против $11,8 млн на воду и санитарию — при том что последняя является детерминантой здоровья для миллиардов людей. Это не случайность, а системный эффект: филантропы инвестируют в измеримые, технологические, медиатизированные решения — а не в скучную, медленную, но фундаментальную работу по укреплению публичных систем. Геополитическое измерение филантропии (кейс Сороса) добавляет слой международной неравномерности: частные фонды становятся инструментами проекции западной повестки, что вызывает закономерный отпор в форме запретов и ксенофобной риторики. Но даже эти запреты — симптом проблемы, а не решение: они заменяют одну неподотчётную силу (частный фонд) другой (авторитарное государство). Настоящее решение — не в запретах, а в демократизации: справедливом налогообложении, публичных бюджетах, прозрачности и международном регулировании целевых грантов.
Но не все богатеи тратят деньги на филантропию. Некоторые строят технологические империи, меняющие мир не через гранты и фонды — а через алгоритмы, платформы и экосистемы. От филантропов, которые говорят, что спасают мир, мы переходим к технологическим магнатам, которые делают мир зависимым от их продуктов. И если филантропия — это власть через щедрость, то технологические экосистемы — это власть через инфраструктуру. Власть, от которой невозможно отказаться.
3.8. Итог главы: глобализация создала мировую элиту без национальности
Три типа миллиардеров развивающихся стран:
Общее между ними:
✔ Они богаче западных миллиардеров в масштабах своей экономики (соотношение состояния/ВВП страны у Амбани — 5%, у Безоса — 0,2%).
✔ Их состояние создано не инновациями, а контролем над ресурсами или приватизацией.
✔ Их капитал бежит из бедных стран в богатые (офшоры, недвижимость Лондона, частные школы Швейцарии).
✔ Они символизируют провал глобализации «снизу»: рынки открылись, но их плоды не просочились к большинству.
Самое парадоксальное: эти миллиардеры — главные апологеты глобализации. Они финансируют либеральные фонды, нанимают советников из Goldman Sachs, ходят в Давос. Они искренне верят, что глобализация — благо. И для них это правда.
Но житель трущоб Дакки или окраины Луанды видит не «глобализацию», а забор вокруг виллы миллиардера, спутниковую тарелку, Lexus с затемнёнными стёклами и своего сына, который грузит уголь на том же складе, что и 20 лет назад, только теперь владелец склада — другой.
«Глобализация сняла границы для капитала, но не открыла дверей для человека. И те, кто вошёл в капитал первыми, охраняют эти двери с оружием, нанятым из Лондона».
Глава 3 завершена. Переход к Главе 4: «Технологические экосистемы и венчурный рай».
Глава 4. Технологические экосистемы и венчурный рай
«В Кремниевой долине единственное неравенство, которое, волнует людей, — это неравенство в доступе к частным самолётам».
анонимный венчурный капиталист, цитата из The Verge, 2024
4.1. Три кита нового рая: Шэньчжэнь, Бангалор, Силиконовая долина
Если предыдущие главы описывали «старую» глобализацию — фабрики, нефть, сырьё, приватизацию, — то Глава 4 открывает дверь в глобализацию «новой эры»: цифровую, венчурную, сетевую.
Сегодня существуют три главные технологические экосистемы, которые фактически переформатируют мировую экономику:
Эти три региона производят «чудеса», которые принято называть «технологическим раем»:
•
Смартфон, который мощнее компьютера 1995 года в 10 000 раз, стоит $200.
• Бесплатный видеозвонок через океан.
•
Искусственный интеллект, пишущий код, стихи и судебные иски.
• Доставка еды за 15 минут.
• Автомобили, которые паркуются сами.
Всё это — реальность. И за это спасибо глобализации технологий. Но, как и в других главах, за раем для пользователя и инвестора скрывается ад для тех, кто остался «за бортом цифровой экосистемы» — или попал внутрь неё на правах расходного материала.
4.2. Силиконовая долина: рай для 0,1%, временный ад для остальных
Кремниевая долина — это «абсолютный концентрат глобализации». 0,1% её населения (основатели, первые инженеры, венчурные капиталисты) владеют 70% её богатства. При этом 30% населения Долины (по данным Santa Clara County, 2024) живут за чертой бедности в самом дорогом регионе США.
Как это возможно?
Механизм 1: Аутсорсинг работы, а не рабочих мест.
Apple проектирует iPhone в Купертино (зарплата инженера — $180 000). Производит в Чжэнчжоу (зарплата сборщика — $7 000). Маркетинг ведёт из Лондона ($100 000). Техподдержку из Мумбаи ($4 000). Логистику из Сингапура ($50 000). Четыре разных класса труда в одной цепочке.
«Рай» для инженера в США и маркетолога в Лондоне. «Ад» для сборщика в Китае и оператора поддержки в Индии, хотя без них iPhone не сработает.
Механизм 2: Венчурный капитал как машина неравенства.
Facebook, Google, Amazon, Airbnb — все они когда-то получили инвестиции от венчурных фондов (Sequoia, Andreessen Horowitz, Benchmark). Инвестор вложил $10 млн на ранней стадии — получил $10 млрд при IPO. Это легально, это глобализация капитала в чистом виде. Но что это означает для экономики?
Исследование Национального бюро экономических исследований США (NBER, 2023) показало:
•
85% созданной стоимости стартапов в Кремниевой долине присваивается инвесторами и основателями.
•
10% — первыми 50 сотрудниками (инженеры с опционами).
•
5% — всеми остальными (включая тех, кто реально строил продукт на аутсорсе).
Это «экстремальная форма приватизации плодов труда». Нанимая разработчика в Бангалоре за $30 000 и продавая его код за $3 млн в месяц, стартап создаёт стоимость — но она не возвращается в Бангалор. Она остаётся в паевых фондах Делавэра.
4.3. Шэньчжэнь: рай производства, ад, которого вы не видите
Шэньчжэнь — чудо глобализации. За 40 лет рыбацкая деревня превратилась в город с 17 млн населения, производящий 90% мировой электроники.
Факты, которые вызывают восхищение:
•
90% всех дронов в мире — из Шэньчжэня (
DJI
).
•
1 из 3 смартфонов на планете собран здесь (
Huawei
,
Xiaomi
, а также
iPhone
по контракту с
Foxconn
).
•
Время доставки компонента от поставщика до завода — 2 часа.
•
Инженер может найти любой электронный компонент на рынке
Huaqiangbei
— от резистора до процессора
Nvidia
— за один день.
Это рай для инженера, логиста, производственника. Стартап из Сан-Франциско отправляет файл CAD в Шэньчжэнь вечером — на следующее утро получает прототип. Такая скорость и качество недоступны больше нигде в мире.
Но цена этого рая:
•
27% рабочих на заводах
Foxconn
(сборщики
iPhone
) страдают от профессиональных заболеваний суставов и позвоночника (исследование Китайского университета Гонконга, 2024).
•
Были осуществлены меры по предотвращению самоубийств на заводах после серии случаев в 2010 году, когда 18 рабочих прыгнули с крыши общежития.
Foxconn
установил сети на крышах. Сети — это не решение проблемы. Это символ того, что проблема не может быть решена в рамках модели.
•
Рабочий день — 10-12 часов, 6 дней в неделю. Сверхурочные оплачиваются, но минимальная ставка в провинции Гуандун — $3,20 в час (в 10 раз меньше, чем в США за аналогичную сборку).
Что думают об этом сами работники Шэньчжэня? Социолог Лин Чжан в книге «Производственный рай» (2023) цитирует 24-летнюю сборщицу Ли: «Я приехала сюда из деревни. Здесь у меня есть работа, телефон и интернет. В деревне у меня ничего этого не было. Да, я устаю. Но для меня это — рай по сравнению с тем, что было».
И это ключевое. «Рай относителен». Для женщины из бедной провинции Шэньчжэнь — лифт вверх. Для европейского профсоюзного деятеля — ад капитализма. Истина где-то посередине: производительный, но жестокий рай.
4.4. Бангалор: цифровая плантация или лифт для миллионов?
Бангалор — третья экосистема — представляет собой особый случай. Это не производство и не венчурные стартапы. Это «глобальный офис».
Когда вы звоните в техподдержку своего банка или интернет-провайдера, вас, скорее всего, соединяют с Бангалором. Когда врач из США отправляет рентген на «второе мнение», его смотрит радиолог в Бангалоре. Когда американский бухгалтер не справляется с налоговой декларацией, она уходит на аутсорс в Infosys.
Цифры индийского IT-аутсорсинга (2025):
• Объём рынка: $250 млрд/год.
•
Количество занятых: 5,4 млн человек (прямо и косвенно).

