«Бабушка, расскажи про себя маленькую»

Из-за болезни я пропустила все репетиции, так что сольное пение прошло мимо меня. Только роль лисы сохранили за мной…

Вернее, дублёра, конечно, назначили – Олю «модницу». Но она с облегчением тут же ретировалась, как только я вернулась в сад.

– Это самая важная роль, – втолковывала мне Серафима Николаевна. – Без лисы в спектакле никак… Без зайчика – можно, без ёжика – тоже, а вот без лисы – нельзя! Так что отнесись ответственно – я на тебя надеюсь…

И вот этот самый ответственный день наступил.

Я не хотела подводить Серафиму Николавну и пыталась вжиться в образ лисы, насколько позволяли мои артистические способности – прищуривалась, наблюдая за постройкой дома из-за картонного дерева, суматошно тащила узелки и кукольную мебель, торопясь занять место под крышей, а потом усиленно тёрла глаза, изгоняемая бобром Серёжей. В общем – старалась, как могла.

После спектакля нам хлопали вовсю. Впрочем, зрителями были наши папы и мамы. А мамы, как известно, публика более чем снисходительная. Тем не менее, кланяясь после спектакля, я подумала, что, пожалуй, это неплохо – играть главные роли, даже если они отрицательные…

Потом мы пели хором. Но тут я только открывала рот, потому что слов почти не знала, пропустив основную часть предпраздничной подготовки.

Кто-то читал стихи, кто-то танцевал.

И вот, наконец, Серафима Николавна объявила:

– А сейчас наши девочки, Марина и Света, споют нам песню «Скворушка».

Они вышли вперёд, нарядные, с белыми бантами. Наталья Ивановна заиграла вступление, и все притихли.

Девочки пели, и так хорошо, ласково звучала эта совсем не первомайская песня.

А я смотрела и вздыхала, понимая, что рядом с Мариной могла бы стоять и я, если б не эта дурацкая ангина, так некстати поразившая меня.

– Ветка чуть качается,

Песенка кончается -

С нами старый скворушка

До весны прощается, – выводила Марина звонким чистым голосом.

И щемящая грусть накатила вдруг: стало жаль расставаться с этим не очень приветливым, так трудно принимавшим меня детским садом. Я уже знала, что со следующей осени пойду в другой – тот, что у нас во дворе.

Каждодневная езда на метро действительно сильно утомила и маму, и меня. А в тот детский сад можно будет не вставать так рано, и даже самой приходить туда с утра – совсем без взрослых. Мама мне обещала. Как она сказала – «если оправдаешь доверие»… А я его, конечно, оправдаю.

Я ещё не ведала тогда, что новый детский сад примет меня с распростёртыми объятиями – потому ли, что дети там окажутся чуть добрее, или потому, что приду я туда уже совсем иной: не наивной простодушной девчушкой, а вполне приспособленной, умеющей постоять за себя, да и за других, когда надо.

Что я буду легко находить общий язык и с девочками, и с мальчиками – поскольку умею крутить фигуры на турнике, лазить по шведской лестнице и по канату.

Что там я обрету друга – робкого кудрявого мальчика с тёмными грустными глазами и светлой душой. Только теперь роли поменяются – это я стану для него тем, кем для меня был Аркаша – защитником, опекуном и проводником в джунглях детского сада.

И что эта роль окончательно убьёт во мне ту мягкую доверчивую девочку, «бабушкину внучку», что была прежде, выковав «вполне адаптированную к детскому коллективу» единицу с мальчиковыми замашками.

Только это недалёкое будущее было ещё скрыто от глаз моих, на которые сейчас наворачивались слёзы – от трогательного голоска Маринусика и оттого, что так и не удалось мне с ней подружиться. И вот теперь скоро придётся расставаться совсем.

Ещё вспомнился Аркаша – он ушёл из детского сада, пока я болела. Мы даже не попрощались… И я знала, что больше никогда с ним не встречусь. Осталась на память только маленькая глиняная обезьянка. Уже сильно потёртая, оттого что я всегда таскала её в кармане, но – любимая.

Концерт завершился. Родители разобрали нас.

Мы ехали с мамой домой, а чувство грусти всё не покидало меня. Как будто поселилась в сердце смутная тревога, или предчувствие. Оно оказалось не напрасным…

Вечером, когда мама уже укладывала меня спать, из соседней комнаты донёсся какой-то шум и грохот.

– Иди, посмотри, что там такое, – сказала мама брату.

И Юрка тут же выскользнул из комнаты.

Вернулся он через пару минут и, давясь от смеха, доложил родителям:

– Да там Вал с ума сошёл – топает по комнате, и специально так громко. Все бумаги на клочки рвёт и разбрасывает вокруг. А ещё бормочет что-то себе под нос, – и Юрка скроил дурацкую рожицу.

Засмеялась и я, глядя на брата из своей кроватки.

Но родители почему-то не смеялись. Они переглянулись между собой, и папа тут же вышел из комнаты.

Мама прикрикнула на Юрку:

– Ничего смешного нет! Сейчас же ложитесь спать.

Она выключила свет, оставив только ночник – стеклянную собачку, у которой горели круглые глаза. Я побаивалась этих горящих глаз, но без ночника было бы ещё хуже, и с Юркой вместе – не страшно.

Мы натянули одеяла и притихли, прислушиваясь.

По коридору быстро ходили туда-сюда. Слышны были приглушённые разговоры, но о чём говорят – не разобрать.

Дедушка что-то взволнованно говорил по телефону. От этой суеты уснуть мы не могли.

Потом в дверь позвонили, и послышались чужие голоса. Я лежала и удивлялась – кто это к нам пришёл в такой поздний час? Скоро всё стихло. А мне всё не спалось, и почему-то стало страшно.

Я тихонько позвала:

– Мама…

Она вошла сразу, как будто стояла за дверью и ждала, что я её позову.

– Что там?

– Спи, деточка, – устало сказала мама. – Володю в больницу увезли… А мне надо там в комнате убраться – он все бумаги с комода порвал.

Страшная догадка мелькнула у меня. Там, на комоде, на самом видном месте стоял рисунок, который я подарила Валу – он всё любовался на него.

– Как – он и мой рисунок порвал?! – ахнула я, и горько заплакала.

Это было последней каплей.

Вал, мой любимый дядюшка, который всегда так трепетно относился к моему творчеству, теперь изменился? Ему стало не до меня и не до моих подарков – значит, он меня не любит больше?

– О чём ты только думаешь… – вздохнула мама. – Спи! – И вышла.

Казалось, Юрка давно видит десятый сон. А он лежал тихо и притворялся. Как только мама ушла, брат стал тихо подхихикивать и дразнить меня:

– Ах, какая потеря для человечества! Рисуночек порвали – на мелкие кусочки – хи-хи… Что же теперь в Третьяковскую галерею-то вешать?

Но я даже не отвечала. Просто молча плакала под одеялом. Было так тревожно – я поняла, что случилось НЕЧТО, раз такой добрый и близкий человек выбросил мой подарок.

Жаль было даже не самого рисунка – хотя я очень-очень старалась, и создавала его с особым вдохновением. Ужасала мысль о произошедшей с Валом перемене. Вот это не укладывалось в голове.

Что же с ним случилось?! И зачем его увезли?

Утром, чуть проснувшись, я спрыгнула с кровати и побежала на кухню. Там сидела хмурая бабушка и пила чай.

Я тут же пристала к ней с расспросами:

– Скажи, отчего с Валом такое?

Бабушка ответила значительно:

– Рассудок помутился… Это всё оттого, что его бросила женщина, которую он любил!

Я стояла и оторопело смотрела на бабушку.

– Как это – помутился? Он теперь другой стал? И какая это женщина?

Я не сразу поняла, что бабушка говорит о Лене, дядиной жене, которая жила отдельно вместе с моим двоюродным братом Мишкой.

В голове почему-то возникла картина с образом огромной страшной дамы, сильно волосатой и одетой во всё чёрное. Она уходила, но, уходя, оборачивалась и веско грозила пальцем – мол, попомните меня!..

И сразу пришла мысль: вот что бывает от этой любви ко всяким чужим женщинам – люди совсем с ума сходят, так что самые близкие им становятся не нужны…

– Никогда никого чужого любить не буду! – зажмурив глаза, поклялась я бабушке. – Только тебя и маму с папой, дедушку и Вала. Может, ещё Юрку немножко. Точно. Я за него замуж выйду. Если он вредничать разучится…

– Какая же ты у меня ещё маленькая и глупенькая… – засмеялась бабушка. – Давай-ка лучше чай пить.

Но чаю мне не хотелось. И я поплелась в комнату, размышлять над происходящим.

В старый детский сад меня больше не водили. А вскоре наступило лето.

Глава 3

НАШ ДВОР

Вы никогда не думали, что пространство, в котором мы живём в детстве, во многом определяет наше дальнейшее мировоззрение, понятия, привычки? Короче, наше видение мира, оно напрямую связано с тем местом, которое было вначале – во всяком случае, мне так кажется. Конечно, потом всё может кардинально поменяться – как в худшую, так и в лучшую сторону – но то, первое твоё место, как бы закладывает базу: «мир выглядит вот так».

Наверное, мне повезло – с местом (и со временем тоже, что немаловажно). Это был дом на Первомайской, в плане имевший форму буквы «П», открытой на юг. С этой южной стороны контур дома замыкал ряд гаражей, создавая внутри просторное, но защищённое уютное пространство, которое было – наш Двор. Пространство, отдельное от других, незнакомых, домов и дворов и вообще от всего остального. Конечно, в окружающем мире тоже было пропасть всего интересного, включая недальний настоящий лес, но туда ходили со взрослыми. А двор – это было наше место, наш Мир, в котором мы, дети, чувствовали себя свободно, как дома.

Гулять во двор одних, без взрослых, ребят пускали обычно лет с четырёх-пяти. А если у кого имелись старшие братья-сёстры, то и раньше. И мы очень быстро начинали ориентироваться в этом социуме: где-кто-что-как. Скоро каждый из нас прекрасно знал большую часть тех, кто живёт в доме – во всяком случае, детское его население, и чего от кого можно ожидать.

Детей – примерно моего возраста и постарше – набиралось вполне достаточно, чтобы играть во всякие дворовые игры с большим количеством участников. Было множество игр с мячом: «вышибалы», «круговая лапта», «картошка», «штандер», «съедобное-несъедобное», «ляги» (от слова «лягушка»). Стоило нескольким ребятам выйти во двор, как тут же что-то затевалось – главное было решить, во что играем, и начать, а остальные уж подтягивались. Шум и гвалт от наших подвижных игрищ стоял обычно над двором до самого вечера. Но нас никто не одёргивал, не запрещал бегать и орать, вопить и визжать. Во дворе это было – нормально. А как же иначе? Разве можно играть в «штандер» тихо?!

Прятки, салки, «колдунчики», «третий-лишний», «светофор» и «краски»… Сколько же было игр!

Ещё играли «в ножички». На земле рисовали большой круг и делили его на сектора по числу участников. Каждый вставал на свою «землю», а первый водящий метал ножик в территории соседей. Если нож втыкался, счастливчик начинал делить чужой сегмент, прирезая куски к своей «земле», но право выбора оставшегося участка всегда оставалось за исконным владельцем. Если же нож падал, ход переходил к следующему, по кругу. И упаси бог попасть в черту, любую: сразу отдашь половину своей «земли»! Игра продолжалась, пока кто-то не вытеснял всех остальных. Участники выбывали из игры, когда не могли стоять на своей «земле» – то есть, если на участке уже не помещалась ступня. Последний оставшийся объявлялся победителем. В этой игре многое зависело от ножика: если он был хорошо сбалансирован и ручка не тяжела, победа давалась легче. Как-то обладателям такого замечательного ножичка оказалась и я – взяла из дома один из шести фруктовых, с перламутровой ручкой. Он оказался поистине хорош для такого дела… Но триумф, увы, был недолог: ножичек я потеряла, и к тому же влетело от бабушки.

В игру, как правило, принимали всех: мальчишки и девчонки играли вместе. Но были игры, в которые играли в основном мальчики – например, в «чижа», или в футбол – но это только на поле, огороженном деревянными бортами и высокой сеткой (зимой там заливался каток). А «девчачьими» считались «классики», «круговые прыгалки», «школа мячиков». Иногда, правда, и мальчики присоединялись к таким забавам, но редко: почему-то это считалось у них зазорным.

Каких только не было спортивных снарядов во дворе – на любой вкус и возраст! Для младших – доска качалка-балансир, низкая карусель, высокая деревянная горка, качели (к ним всегда стояла очередь!) и песочница. Для детей постарше – большущие качели на цепях, всевозможные турники и шведская стенка, и ещё футбольно-хоккейная коробка. Даже для наших бабушек-дедушек находилось здесь место по их нуждам: в самом солнечном углу двора, за турниками, соорудили железные стойки с натянутыми верёвками – там сушили бельё; а в другом углу, под высокими деревьями, стоял дощатый стол, где деды по вечерам «забивали козла», то бишь смачно стучали костяшками домино. Не говоря уже о большом количестве лавочек в разных местах двора, которые каждый использовал, как хотел: маленькие дети располагались на них со своими посудками, с кашей из песка и семян подорожника, и другими, не менее важными для игры предметами; взрослые – просто сидели или читали. Хотя во дворе имелась и специальная большая беседка, именуемая «Изба-читальня». Но там чаще базировались мамаши с колясками и совсем грудными младенцами, которые были нам тогда совсем не интересны.

Посреди двора разбивали клумбу, засаживая её по весне разными цветами. Дворник поливал её из шланга и гонял почём зря мелких цветочных воришек (то есть нас), норовящих втихую сорвать цветочек для создания очередного «секрета». Кроме того, дворник старался вколотить в наши головы (иногда и с помощью управдома), что вокруг двора, где асфальт, можно гонять на велосипедах и самокатах, а вот по самому двору – ни-ни. Но это мы и сами понимали – по асфальту ездить куда сподручнее, а в песке и земле колёса вязнут.

Кроме беготни и спортивных игр существовали более спокойные игры – ролевые и «волшебные». И они не сводилось к банальным «дочки-матери». Тут всё зависело от полёта фантазии. Например, кто-то предлагал: «А давай играть, как будто…»

О, это магическое «как будто»! Стоило произнести эти слова и возможным становилось всё – от победы над главным хулиганом двора Толькой Требухиным (с его соплями и мольбами о пощаде) до полёта на луну или перехода в другую реальность, где всё не так, как у нас. С «волшебными» играми была тонкость: тут не следовало принимать всех, кто начинал напрашиваться в процессе игры, а только с разбором. Потому что всегда существовала вероятность, что вновь добавившийся участник мог развалить ваш призрачный фантастический мир похлеще, чем медведь в сказке – теремок.

Периодически появлялись разные поветрия, сродни заразному гриппу, когда все дети двора вдруг увлекались чем-то одним, соперничая и стараясь превзойти друг друга в этом самом важном на данный момент деле. То это были «секреты» – закопанные в землю в самых укромных уголках двора «картинки под стеклом», то самодельные самокаты, у которых вместо колёс использовались шарикоподшипники. У девчонок как-то возникло повальное увлечение маленькими куколками (а точнее – их одеждой). Каждая «большая» девочка – а большими считались все, кому уже исполнилось семь лет – имела свою «дочку». Да и младшие старались не отставать. Девочки шили для кукол новые наряды и хвастались друг перед другом:

– Смотри, какую я ей юбку сшила! И кофточку новую!

– А я для своей – пальто и шапку!

– Подумаешь – шапку! Там и шить нечего – легкота!

– А у твоей – юбка прямая, это тоже – легкота!

Соперницы ревниво оглядывали чужих кукол и друг друга. Что поделать – дух соревнования царил над двором…

Я тоже не избежала этого поветрия – создания кукольных нарядов, хотя об эту пору ещё не считалась «большой», мне только минуло шесть. Шила я – не очень. Зато моя бабушка (мамина мама) слыла рукодельницей и с удовольствием «обшивала» всех моих кукол. Я же была – так, только на подхвате. Но это не мешало моей маленькой «дочке» выглядеть щеголихой, а мне – войти в дворовый клан «мамочек». Впрочем, всё это закончилось в один майский день.

Конечно, я была растяпой. Однажды утром, собираясь гулять, я не обнаружила куколки в кармане платья. Поиски дома ни к чему не привели. Тогда я помчалась к песочнице: вокруг неё стояли скамейки, на которых мы с девочками обычно собирались. Сейчас здесь была только Валя.

Я поздоровалась и стала оглядывать всё кругом: сами лавочки, траву под ними, даже песочницу.

Но там тоже куклы не было. Хотя я точно помнила, что вчера вечером она была со мной, вот на этом самом месте.

– Ты что ищешь? – спросила Валя. Она сидела на крайней скамейке и мастерила очередной предмет туалета для своей «дочки».

– Ничего, – пробормотала я.

– А кукла твоя где? – Валя строго посмотрела на меня. Являться в «клуб» без «дочки» считалось просто неприличным – зачем тогда вообще пришла?

Я постаралась принять беззаботный вид, чтобы не выдать своего расстройства:

– Дома… наверное. Мы с мамой в магазин идём. Просто я раньше вышла. – И пошла назад к подъезду.

Да, пришлось-таки соврать. Без маленькой куколки в «клубе мамочек» просто нечего было делать. Ну, не принимали тебя, и всё. А другой у меня не было.

Пару дней я не подходила к «мамочкам», играла во всякие игры во дворе с другими детьми, словно мне и дела нет. А потом всё же не выдержала – подошла. И меня не погнали прочь, хотя и интерес ко мне со стороны девочек сильно упал: ну о чём со мной говорить, если я без «дочки»!

Зато каждая теперь хвасталась своей – у кого какие обновки. И только одна девочка, Ира, не хвасталась, а просто повернулась ко мне спиной. Я удивилась – мы с ней, вроде, не ссорились – и спросила:

– А ты что свою дочку прячешь? Ничего ей не сшила?

Ира через плечо искоса взглянула на меня и скривила губы:

– Ага! Знаю я тебя! Ты завистливая! Тебе только покажи – так ты скажешь, что это твоя дочка! Вот и не покажу!

Я просто опешила: в чём-в чём, а в зависти меня никто никогда не упрекал – ну не было её у меня, зависти этой. И жадиной – тоже не была: казалось, делиться – дело самое правильное. Так что Ира ошибается. И я постаралась её в этом убедить:

– Да ты что! Никогда такого не скажу! Честное слово!

– Честное-пречестное?! Слово даёшь?

– Даю, – кивнула я, не чуя подвоха.

Ира повернулась ко мне и разжала кулак. На ладони у неё лежала моя кукла.

Ошибки быть не могло. Маленькая куколка Марта, с закрывающимися глазками, когда-то приехала вместе со мной из Германии. Такой не было ни у кого в нашем дворе, и это был предмет зависти остальных девочек.

Честно говоря, я не являлась самым горячим поклонником кукол, не представляющим свою жизнь без любимой «дочки». Скорее, она служила пропуском в этот девчачий дворовый клуб, к которому мне почему-то так хотелось приобщиться. Более того, если бы кто-то из старших девочек просто попросил меня подарить Марту, обещая за это вечную дружбу, скорее всего, я легко отдала бы её сама. Но у меня не попросили, а… вот так.

Ира исподлобья выжидательно смотрела на меня:

– Ну, и что скажешь?

– Ничего… – почти прошептала я.

– Ведь это не твоя кукла! – с нажимом, требуя подтверждения с моей стороны, уточнила Ира.

– Нет, не моя…

Ведь я дала честное-пречестное слово! Его невозможно нарушить…

Ира очень оживилась – у неё всё получилось!

– Конечно, не твоя! Вон, у неё и платьице розовое – я помню, твоя в синем была, – затараторила она, демонстрируя теперь открыто мою Марту, переодетую в чужое платье. – И шапочка красная… Это совсем другая кукла…

Но мне уже совсем не хотелось её слушать. Я повернулась и пошла, и никто из девочек не остановил меня.

До сих пор не уверена, насколько правильно я тогда поступила, позволив так себя «развести», не борясь за правду. Но тогда мне казалось, что иначе и быть не может: дал слово – держи. Даже если оно опрометчивое.

С того дня куклы мне разонравились совсем. Я и раньше мало с ними играла, а теперь и вовсе… Нет, была одна игра с куклами, которую я обожала, только она случалась не часто и не во дворе, а дома, и главным режиссёром в ней выступала не я, а мой брат.

Иногда, когда всё складывалось удачно, то есть мы с Юркой оставались дома одни, и у брата при этом было хорошее настроение, я просила: «Юр, поиграй со мной в маленьких куколок! Ну пожа-алуйста!» Иногда он милостиво соглашался, и тогда это было счастливейшее моё время.

Были у меня такие совсем маленькие фигурки, с мизинчик, и каменные зверушки (кажется, они пришли к нам ещё из детства моего дедушки). Вот с ними-то и совершались всякие интересные приключения. Брат сразу делил их на два лагеря: «плохих» и «хороших» (он так и называл эту игру: «плохие-хорошие»). Потом он строил им дома в разных частях комнаты из кубиков и своего железного конструктора, причём хороший дом, и вообще всякое кукольное имущество, почему-то всегда отдавал «плохим». Я никак не могла с этим согласиться, мне казалось это нечестным, и я всё пыталась как-то уравнять ситуацию – хоть что-то перетащить к бедненьким «хорошим». Но брат сердился и говорил, что у меня нет терпения, что, мол, всё у «хороших» появится, а если я буду вмешиваться, он не будет со мной играть. Приходилось смиряться и наблюдать за развитием событий молча. Но это того стоило, потому что Юра придумывал и разыгрывал с нашими куколками самые невероятные истории!